Игнат помогал собираться до темноты. Советовал мало, зато по делу: этих двоих вместе в дозор лучше не ставить, один на каждый шорох вскакивает, другой сердится; Михайле поручить задних, там человек надёжный нужен.

— За назначение обиделся, — сказал я.

— Обиделся. Дело своё всё одно исполнит. Ты ему скажи, чего надо, а как ремни вязать, пусть сам решает.

Перед сном я написал Аксинье. Начал со здоровья, сообщил о новой поездке. Перечитал и отложил перо: такую записку можно было послать любому знакомому.

А она меня ждала. При прощании старалась держаться, спрашивала о рубахах, о еде в дорогу. Я охотно отвечал на эти вопросы, потому что на главный ответить толком не мог. Брак опять откладывался до разговора с царевичем, который ещё неизвестно чем закончится.

От этого стало стыдно. Спорил с Иваном я громко, за своё право выбирать стоял насмерть, а Аксинье оставил самое простое, по моему тогдашнему разумению: жди.

Я дописал, что данное ей слово помню, с Иваном поговорю по возвращении. Попросил беречь себя, присылать вести. Хотел добавить, что всё скоро уладится, да так и просидел над листом, макая перо в чернильницу.

В конце написал: «Скучаю по тебе». Перечитал, высушил и сложил письмо.

Наутро, в последние дни сентября, собрались у ворот. Алёша привязал запас полотна к седлу, Терентий проверил мешок с сухарями. Михайло подошёл ко мне и спросил, где ему ехать.

— Сзади. Чтобы никто не отстал. Если у кого конь засечётся или вьюк собьётся, оставляй с ним человека и мне скажи.

Он поправил рукавицу.

— Сделаем. Только передним вели у развилок дожидаться.

Я передал это Игнату, пересчитал людей и вывел коня за ворота.

В первый ночлег я разбудил Игната, наклонившись над ним в темноте.

— Ты чего? — Он приподнялся, нащупал оружие.

— Дозорных проверить иду. Спи.

Игнат разглядел меня и потёр лицо ладонями.

— Я только от них вернулся. Ложись, Сухой. До утра ещё далеко.

Я вышел на крыльцо. Под навесом переступали лошади, за плетнём кашлял караульный. Следовало вернуться и лечь, а я всё прислушивался.

Под Псковом мне тоже было страшно. Там я знал, что делать: держать коней, вывести телегу, помочь раненому. Приказ получен, можно браться. Теперь спрашивали с меня. Особенно раздражало, сколько ненужного лезет в голову: вдруг прозеваю, вдруг сверну не туда, вдруг пошлю человека одного, а надо было двоих.

Так к утру и себя изведу, и людям помешаю выспаться. Я вернулся в избу. Игнат чуть подвинулся, освобождая место на лавке.

К началу октября мы добрались до мест, где Терентий стал чаще останавливаться и осматривать дорогу. Несколько знакомых ему дворов пустовали. У одного дома лежала сломанная детская скамейка; её вынесли вместе с пожитками и бросили возле ворот. Я заглянул в избу, убедился, что там никого, и велел ехать дальше.

На развилке встретились мужики с телегой. Везли больную старуху, укутанную в овчину; она всё пыталась сесть и посмотреть, кто остановил. Сын осторожно укладывал её обратно, отвечая на вопросы через плечо. Шведов сами они не видели, о всадниках слышали от соседей. У судов Микиты вчера ещё работали, туда ходил один из деревенских.

Я пропустил телегу. Старуха ухватила меня за рукав: скоро ли домой можно будет?

— Пока у своих поживи, мать. Как дорога очистится, узнают.

Она отпустила мой рукав. Я проводил телегу взглядом и повернул коня к своим.

По словам Терентия, до стоянки оставалось меньше часа. Я дал людям передохнуть в лесу, отправил двоих проверить дорогу за поворотом. Игнат с проводником пошёл к речке. Остальные спешились; Алёша снял вьюк и принялся ощупывать спину мерина под потником.

— Как он?

— Сухо. Под тем ремнём только шерсть примялась, я переложу.

Парень говорил спокойно, привычно держал ладонь у лошадиной шеи. Я вспомнил, как оставлял его в Пскове. Он обижался, что опять считают маленьким. Теперь взял с собой, а всё равно прикидываю, куда убрать подальше, если начнут стрелять.

Алёша поднял голову:

— Я к берегу с тобой?

— При лошадях останешься. Михайло людей оставит, поможешь им.

Он хотел возразить, потом посмотрел на остальных и опустил глаза. Я присел, подтянул развязавшийся ремень на вьюке.

— Нам этих коней потом забирать. Ты их знаешь лучше прочих. Где у серого натёрто, кто кусается, кого рядом ставить нельзя. Я на тебя их оставляю.

Алёша взял у меня ремень, довязал и молча принялся укладывать вьюк.

Игнат вернулся вскоре. Работники у судов были, ратных людей он нигде не нашёл. На берегу перетаскивали мешки, возле вытащенной ладьи стояли с топорами.

Я велел Михайле оставаться с конями, сам пошёл с тремя служилыми и Игнатом. Через редкие деревья открылась заводь. Вода стояла высоко, у кольев покачивалась ладья. Вторую подтянули носом на берег; под днищем разложили брёвна. Две лодки уткнулись в прибрежную траву. Над ними лежали узлы, вёдра, свёрнутая рогожа.

Кузьма оказался ниже брата, с такой же седой бородой. Увидев Терентия, отложил тесло и пошёл навстречу.

— Микита жив?

— Жив. Людей тебе прислал.

Я пояснил:

— По воеводскому наказу пришли. Брат просил передать: за груз спрашивать не будет. Велел живым возвращаться.

Кузьма выслушал, обернулся к ладье. Я ждал, что сейчас примется ругаться, однако он только провёл рукой по лбу.

— Давно бы так сказал.

Возле нас собрались работники. Один держал за плечо подростка, другой перекладывал топор из руки в руку. За их спинами я разглядел тележку, нагруженную так, что на повороте пришлось бы придерживать узлы.

— Охрана где?

Кузьма рассказал об отозванных людях. Увели их к другой переправе, обещали смену. Сперва здесь ждали, потом работники стали уходить сами. Оставшиеся собирались выбраться сегодня: одни на исправной ладье, другие пешком, потому что в лодки набрали слишком много добра. Повреждённое судно хотели испортить окончательно.

— Там всего доску доделать, — показал Кузьма теслом. — Спустить бы успели. Да мне вести её некому. Все по домам просятся. У этого вон сын здесь, жена там, он всю ночь глаза мне выел.

Работник сильнее обнял подростка.

— Два дня назад уйти собирались. Всё погодить велишь. Мне жене сына вернуть надо, понимаешь? А что у тебя с ладьёй, мне теперь всё одно.

Кузьма отвернулся. Судя по тому, как остальные даже слушать перестали, разговор повторялся много раз.

Я прошёл к воде. Места в исправных судах хватило бы всем, если выгрузить часть поклажи. Расспросил Кузьму, сколько нужно гребцов, куда можно уйти при таком ветре и где снова пристать. Он показал восточнее, вдоль берега: там знали речку, в которой можно укрыться. Далеко в озеро сейчас выходить опасался.

Повреждённую ладью было жалко оставлять. Я посмотрел на неё, на брошенные рядом доски. Гребцов недоставало и для исправных судов; пришлось заняться ими.

— Тогда тяжёлое снимай. Людей бери всех, по дороге пеших не оставим. Я к голове пошлю, скажу, где нас искать.

— Кладь мою кто стеречь будет?

Он спросил по привычке и сам отмахнулся, прежде чем я ответил. Подошёл к лодке, взял верхний мешок. Работники зашевелились, потянулись помогать. Мужчина с сыном принёс к берегу длинный шест.

Я послал служилого назад к Григорию Никитичу, подробно объяснив, что передать. Другому велел привести Михайлу с людьми; при конях оставались Алёша и взрослый коновод. Лошадей следовало держать в лесу, готовыми к движению.

Игнат осмотрел дорогу. На подъёме нашлось место для стрелков; оттуда просматривался поворот. Сбоку шла тропа к воде. Я поставил туда наблюдателя, остальных удержал возле себя.

С берега донёсся треск: работники столкнули лодку на подложенные жерди. Захотелось спуститься и помочь. Кузьма надрывался, двое мужчин тянули каждый в свою сторону; я почти шагнул к ним, затем остановился. Там было кому поднять лодку. Здесь люди поглядывали на меня, и уходить от них сейчас было нельзя.

Вернувшийся Михайло достал пороховницу, проверил затравку. Рядом Игнат негромко расспрашивал Терентия о тропе.