Сказано было устало, без прежней резкости. Я доел хлеб, вытер руки. Хотелось спросить, долго ли мы ещё будем обходить стороной Аксинью. Разговор наш в слободе я помнил во всех подробностях и от сказанного отступать не собирался. Только сейчас, голодный, промокший, наверняка наговорил бы лишнего. Иван тоже смотрел в бумаги. Я взял роспись и пошёл к казначею.

Наутро во дворе закупщика насчитали двенадцать лошадей.

Я прошёл между ними, проверил ноги, велел вывести рыжего мерина на ровное место. Закупщик держался рядом, слишком охотно соглашался и всё пытался заговорить первым. Двух недостающих кобыл, по его словам, оставили за рекой; ещё пару обещались пригнать к полудню.

— Тогда мы сейчас к кобылам съездим, — предложил я. — Как раз успеем вернуться.

Он умолк. Небольшой человек с красными от холода руками, которые то прятал под мышки, то принимался отогревать дыханием.

— Погоди, Сухой. Тут дело такое… Я к вечеру всех приведу. Зачем тебе зря мотаться?

Я повернулся к человеку казначея:

— Двенадцать здесь. Остальных пока в приёмку не пиши.

— Да будут они! — Закупщик шагнул за мной и понизил голос: — Не губи. Я сам приведу, сам перед твоим двором поставлю.

За соседней изгородью кололи дрова. Он глянул туда, затем потянулся к моему рукаву.

— Рассказывай, что случилось, — сказал я. — Мне коней искать надо. Где они?

Выяснилось, четырёх вовсе не купили. На двенадцать хватило задатка, за остальных рассчитывали заплатить позднее. Пока закупщик добивался выдачи денег, хозяева подняли цену. Он поссорился с ними, пригрозил пожаловаться, а вернувшись, подтвердил казначею, что всё условлено по-прежнему.

— Хотел других найти. Думаю, день потерпят, управлюсь. А теперь куда ни сунься, везде дороже.

— Сколько дней потеряли?

— Три.

Я отвернулся к лошадям. Эти три дня он мог просить о помощи, искать серебро, хотя бы предупредить. Теперь разбираться с ним предстояло другим, а мне — в спешке покупать коней. И ведь предупреждали себя тысячу раз: сначала проверь, потом рассчитывай. В росписи шестнадцать, на дворе двенадцать.

Я попросил казначейского человека остаться: сверить уплаченное, записать, кому ушли деньги. Сам отправился искать недостающих.

К полудню у меня раскалывалась голова. Коней показывали, цену называли, а стоило заговорить о расчёте через казначея, начинали переспрашивать. Кто поручится? Когда выдадут? Куда потом идти?

При царевиче меня узнавали. С самим Сухим здесь прежде дел не имели.

Иван сейчас наверняка напомнил бы наш спор. Влиятельная родня, люди, к которым можно обратиться, доверие к имени… Я и сам всё понимал, оттого сердился ещё сильнее. Недоставало мне связей, верно. Только я хотел жить с Аксиньей, а от этого отказываться ради полезного родства был не готов.

На конском дворе Михайло чинил ремень. Выслушал и посоветовал торгового человека за мостом.

— Микита зовут. У него четвёрку наберёшь. Серебро любит вперёд увидеть, так ты хоть сперва коней посмотри.

Микита сам вывел животных. Крепкие, ухоженные, привычные к шуму; одного хоть сейчас отдавай посыльному. Я осмотрел всех, попросил придержать до завтра и назвал, от кого пришёл.

Торговец пригладил седую бороду.

— Царевичу я рад послужить. Только ещё с прошлого раза своих денег жду.

Он провёл меня в избу, достал запись о прежних перевозках. Казна оставалась ему должна; за корм и работу Микита давно рассчитался сам.

— Дома говорят, опять обманут. Я отвечаю: государево дело, потерпеть надо. А терпеть-то им приходится. Теперь пусть серебро принесут, здесь и заплатят.

— До завтра подержишь?

Микита убрал бумагу, помолчал и согласился. Затем придвинул к себе вторую, сложенную вчетверо.

— Ты под Псковом служил, сказывают? Мне спросить тебя надо. Люди царевичевы к Ладоге пойдут?

Микита придерживал письмо ладонью. Пока мы торговались, он смотрел прямо, цену уступать отказывался спокойно. Теперь мне пришлось придвинуть лавку: говорил он вполголоса, хотя в избе мы сидели одни.

— На южном берегу у меня брат остался. Кузьма. При судах, с работниками. Воеводские велели подождать, понадобятся, говорят. Обещали людей к нему поставить. Он и ждёт.

— Давно весть была?

Торговец протянул письмо. Кузьма писал о двух ладьях и двух лодках. У одной ладьи меняли доску, другую можно было выводить, если собрать гребцов. Муки осталось мало. Работники просились домой, а брат всё удерживал их, надеясь получить распоряжение.

Внизу почерк сделался крупнее, строки разошлись. Кузьма просил прислать хоть кого-нибудь, кто скажет, что делать с грузом.

— А ты ему что ответил?

Микита потёр большим пальцем край стола.

— Велел погодить. Думал, своих дождётся. Потом слухи пошли, что свейские туда добрались… Послал Терентия узнать. Он там всё знает, и речку, и стоянку. Со вчерашнего дня жду.

— Кузьма из-за добра остаётся?

— Из-за меня.

Ответил он сразу, с досадой. Поднялся, подошёл к двери и выглянул во двор. Работник вёл к воротам кобылу; Микита проследил, как закрыли створку, и вернулся.

— Я брату прежде сказал: за суда отвечаешь. Он такой, Сухой, упрётся — хоть сам приезжай и за руку веди. Мне теперь бы сказать, чтоб бросал всё. Пусть люди живые выберутся.

Я перечитал последние строки. На прежней работе мне хватило историй, в которых хозяин велел ждать. Пока приедет, пока решит, пока даст денег. Вспоминать, чем иногда заканчивалось такое ожидание, сейчас совсем не хотелось.

Микита смотрел на письмо. Что я ему скажу? Своими руками брата в беде оставил? Он это и без меня понял.

— Дай бумагу воеводским отнести. Суда для помощи Орешку нужны, твоя стоянка может пригодиться. Только за охрану я сейчас ручаться не стану.

— Письмо вернёшь?

— Верну. Терентия, когда придёт, тоже ко мне пришли. Надо понять, что возле твоего брата творится.

Микита завернул лист в сухую тряпицу. Отдал не сразу: начал объяснять дорогу, сбился, рассердился на себя. Я выслушал. Место оказалось на лесной речке возле самого озера; в непогоду суда там укрывали, груз держали в кладовой на берегу.

К Ивану я вернулся после полудня. Царевич стоял у окна, слушал казначея. О недостаче коней ему доложили, теперь он хотел знать, сколько ещё придётся заплатить.

— Одиннадцать рублей за четверых, — сказал я. — Дороже тех, которых обещали. Зато всех видел, по ногам годные, спины целы. Могу нынче принять.

Казначей заговорил о прежнем задатке. Иван прервал его:

— С прежнего спросишь отдельно. Эти люди в срок должны выйти. Сколько у нас из торговых денег осталось?

Я невольно поднял голову. Царевич заметил.

— Летнюю долю получил, перед отъездом ещё. Серебро с собой взяли.

Поташом мы начинали торговать, высчитывая каждый лишний расход. Теперь вырученные деньги понадобились для четырёх коней, которых должны были купить совсем другие люди. Совет поискать подешевле я придержал. Искал с утра. Дешевле попадались такие, с которыми ещё возиться и возиться.

Одиннадцать рублей из собственного запаса я выложил бы с тяжёлым сердцем. Сразу пришлось бы писать Матвею, на чём экономить зимой. Ивану тоже хватало расходов, а он даже торговаться со мной не стал.

Царевич велел выдать двенадцать рублей: одиннадцать на покупку, остаток на корм и ближайшие нужды. Потом спросил, что за свёрток я мну в руках.

Письмо Кузьмы он прочёл дважды.

— Про это воеводе говорил?

— Сюда сперва пришёл. У купца свой человек возвращается от берега. Обещал привести.

— Приведи. И письмо отнеси. Пусть скажут, кто там людей держит и где обещанная стража.

Я собирался уходить, когда Иван остановил:

— Купцу от моего имени чего обещал?

Вопрос задел, и я ответил резче, чем следовало:

— Заплатить за коней, если дашь денег. И передать письмо. Людей твоих я раздавать не начал.

Иван посмотрел на меня, затем отвёл глаза к окну.

— Арсений, мне и своих обещаний хватает. Затем и спросил.