— Хочу.

— Тогда думай, с кем дела вести, на кого опереться. Васильев дом тебе помощь предлагал. Отказался — иной способ ищи. Земля у тебя есть, со Строгановым уговор есть. Службой Государю известен. Пользуйся тем, что имеешь. Я за тебя просить могу, за тебя жить не стану.

Последнее прозвучало жестко, однако тут я с ним был согласен. Оттого, что Иван признает мое право упираться, сильнее при дворе я еще не сделаюсь. Придется самому разбираться, кто чего хочет, кому моя помощь нужна, с кем можно договориться. Именно этого я до сих пор старательно избегал.

— От службы отказываться я не собираюсь, — сказал я. — И перед людьми тебя осрамить не хочу. Дай мне это время. Только Аксинья должна знать, что я от нее не отступился.

Иван посмотрел на Зюзина.

— Я слышал. Он слышал. Аксинье сам скажешь. С Еленой я объяснюсь. До возвращения о венце речи не будет.

— Скажу ей все, как есть.

Зюзин достал бумаги о поездке. Иван собирался в Новгород по отцовскому наказу: смотреть сбор прибывающих людей, разбирать с воеводами нужды войска, сообщать государю о готовности к дальнейшим действиям. Шведы продолжали войну. До нового распоряжения царевичу предстояло оставаться в Новгороде; ехать к крепостям по собственному почину отец запретил.

Иван перечислял поручения с заметным оживлением. Весной он точно так же расспрашивал меня перед отправкой к Пскову, только теперь готовился ехать сам. Я слушал и поневоле посматривал на его висок, где возле волос оставался след ноябрьской раны.

За царевичевых коней и коноводов отвечал я. Алешу разрешали взять. Над ратными людьми ставили служилого голову; мне надлежало исполнять дорожный порядок и держать сменных коней готовыми. В Новгороде могли понадобиться мои осмотры поступающих лошадей. С каждой новой обязанностью приходилось думать, кому передам прежние.

Я попросил день на письма и приготовления. Иван отпустил, велев вечером зайти еще раз.

Аксинью я нашел в небольшой кладовой, где она с пожилой женщиной перебирала белье. Увидев меня, она отложила полотенце и вышла в сени. Я рассказал о решении царевича целиком: сватовство к Марье прекращено, наш брак пока отложен, после Новгорода Иван обещал снова выслушать меня.

Аксинья стояла, прислонившись плечом к косяку. Пока я говорил, она смотрела мне в лицо, даже глаза ни разу не отвела.

— А ты сам чего хочешь? — спросила наконец. — Про царевича я поняла.

— Тебя в жены хочу. Как в Лукине сказал, так и теперь говорю.

Она взяла меня за руку, провела большим пальцем по костяшкам. Я вспомнил, как легко отпускал ее летом с обещанием вскоре все устроить. Тогда мне казалось, что достаточно захотеть, найти время для свадьбы и отложить денег. Теперь за каждый простой шаг предстояло спорить.

— Я дождусь, — сказала она. — Только письма посылай. Даже если опять что-нибудь против нас станут решать. Узнавать от других тяжело.

— Напишу.

Она отпустила руку и вернулась в кладовую. Я остался в сенях, ожидая, что разговор закончен, однако Аксинья вскоре вышла со свертком. Внутри была рубаха; вдоль ворота тянулась узкая вышивка, еще наметанная с изнанки.

— Доделаю к отъезду. Хотела на свадьбу приберечь.

Я провел пальцем по стежкам. Из-за этой рубахи, из-за ее ровного голоса и желания успеть к моей дороге в груди стало больнее, чем после вчерашней ссоры. Я притянул Аксинью к себе. Она уткнулась лицом мне в плечо и несколько мгновений стояла неподвижно, а потом обняла сама.

В оставшиеся дни мы виделись урывками. Я писал Матвею о деньгах на зиму, просил присмотреть за новыми кобылами, напоминал Гавриле, какие расходы дозволены по прежнему уговору. Алеша собирался споро, проверяя сумы и дорожный запас. Его радовало, что снова берут с собой; я смотрел на него и вспоминал собственную первую дорогу, когда еще надеялся обойтись одним знанием коней.

Из Москвы успел прийти ответ Бориса. Он поговорил с Василием Фомичем и при его родственниках подтвердил, что сговор прекратили прежде смотрин. Обидных для Марьи причин никто искать не должен: согласия жениха с самого начала не получили. Василий принял объяснение, дальнейших встреч со мной не требовал.

Борис же просил после службы зайти. Хотел обсудить закупку лошадей для своего двора. Я передал, что приду, и сохранил письмо.

Перед отъездом Зюзин привел меня на конский двор: царевич пожелал сам проверить выбранных ему коней. Иван стоял возле гнедого, гладил шею и расспрашивал конюха о сменных подковах. Завидев меня, подозвал ближе.

— За этого ручаешься?

Я прошел вдоль бока, проверил подпругу и поднял взгляд на хозяина. Спор о женитьбе оставался между нами; я помнил каждое его слово и от своего решения отказываться не собирался. Завтра нам предстояло ехать вместе.

— Ручаюсь, Государь. Утром перед выходом еще посмотрю.

Иван протянул мне повод, а сам пошел к следующему коню.

Глава 21

К вечеру я готов был отдать полтинник за сухую рубаху и час покоя. Вместо этого пришлось ловить вырвавшегося мерина. У ворот новгородского подворья сцепились колёсами две телеги, коновод зазевался, а конь дёрнул головой и вырвал повод. Перехватить его удалось у самой паперти. Я ободрал ладонь о пряжку, выругался и только потом оглянулся: никого, слава богу, не задели.

Алёша подбежал следом, задыхаясь.

— Держи. Веди к нашим, там спокойнее. И скажи, чтобы овёс пока давали понемногу.

Парень увёл коня, а я остался под дождём, разглядывая кровь на ладони. Вторая половина сентября, Новгород. До Лукина теперь добираться неделями. Ещё вчера прикидывал, успею ли вернуться к Аксинье прежде, чем развезёт дороги. Сегодня радовался, что мерин никого не затоптал.

На подворье царевича мне наконец дали умыться. Царапина оказалась пустяковой, зато продрог я насквозь. Переоделся, отдал Алёше последние распоряжения и пошёл к Ивану. По дороге решил попросить горячей еды. Одной мысли о миске похлёбки хватило, чтобы прибавить шагу.

В горнице ещё сидели воеводские люди. У печи парило от мокрой одежды. Иван слушал доклад, упершись локтями в стол; к своей похлёбке он даже не притронулся. На моё приветствие ответил движением руки и указал на лавку.

Речь шла о людях, назначенных к Ладоге. Одни прибыли пешими, другим требовалось заменить коней. На подводы жаловались все. Кто-то долго объяснял, почему овёс остался за рекой. Я сел, расправил затёкшие пальцы и постарался вникнуть.

Государев наказ здесь знали. Ивану полагалось помогать со сбором и снабжением; распоряжаться ратью предстояло воеводам. Царевич расспрашивал подробно, возвращался к сказанному прежде, требовал назвать тех, с кого можно спросить за задержку. Я ждал, когда он вспылит. За время дороги научился замечать, как Иван начинает тереть большим пальцем костяшку указательного. Сейчас он держал руки под столом.

Когда посторонние вышли, царевич придвинул мне блюдо с хлебом.

— Ешь. С утра небось на ногах.

Я взял ломоть. Давно мы вот так, запросто, рядом не сидели. Всю дорогу говорили о конях, ночлегах, посыльных. Оставшись вдвоём, каждый находил повод заняться чем-нибудь ещё.

— Устроились? — спросил Иван.

— Кони под крышей. Людей потеснили, всем место нашлось.

— Алёшу береги. Нахватался у тебя усердия, теперь за троих хватается.

Я чуть было не ответил, что парень вырос и пора доверять ему больше. Потом прикусил язык. Иван ведь и сам это видел, да и упрекать меня, кажется, не собирался. А я заранее приготовился спорить.

Царевич подал лист.

— Завтра этих примешь. Шестнадцать голов, для моих людей и на смену. Деньги за часть отданы. Казначей пришлёт человека, пусть при тебе рассчитывается.

Я прочёл роспись.

— За коней возьмусь. Только если негодных приведут, велю заменить, пусть хоть кто за них поручился.

— Для того тебя и посылаю.