— Он другую выбрал?

Аксинья замотала головой. От одного вопроса у нее затряслись губы, и пришлось подождать, пока она справится с собой.

— Арсений отказался. Иван Иванович гневается. Хочет, чтобы женился там, где родня великая.

Елена ее не стала больше расспрашивать. Отпустила к остальным женщинам, сама вернулась к сыну. Он проснулся и требовал, чтобы его взяли; кормилица пыталась подоткнуть одеяльце, а он выталкивал его ногами. Пока они возились, приехал муж.

В начале сентября вечера стали прохладнее. У Ивана на плечах был легкий кафтан, и от ткани пахло дорожной пылью. Елена помогла ему снять пояс. Он спросил про сына, про ее сон, пожаловался, что всю дорогу приходилось думать о новгородских сборах. Потом увидел, что она ждет чего-то, и сел возле стола.

— Сухой к тебе приходил?

— Аксинья говорила.

— Я так и думал.

Ей ответ сразу не понравился.

— Она у меня служит, Иван. Я ей шитье на свадьбу велела приготовить. Она должна была сказать, что зря хлопотали.

Ее муж потер переносицу, помолчал. При нем она редко спорила о службе его людей. Он привык, что домашние дела они сами уладят, Елена привыкла уступать там, где ничего толком не понимала. Теперь дело касалось ее ключницы, которая месяцами жила рядом с ней, носила лекарства, берегла белье для младенца, знала по одному моему взгляду, когда звать помощь, а когда просто принести воды.

— Я ей плохого мужа не желаю, — сказал Иван. — И Сухому плохой жены не желаю. Подобрали семью, которая его примет, поможет подняться. Он отказывается. Мог хотя бы выслушать до конца.

— Разве не выслушал?

— Упрямится.

Елена села напротив. В соседней комнате захныкал сын, потом успокоился. Иван прислушался, и Елена вспомнила, как он весной за дверью ходил, пока она рожала. Тогда ни бояре, ни его придворные, ни чья-либо влиятельная родня помочь ему с ожиданием не могли. Он спрашивал каждую выходившую женщину, и сердился, если та медлила с ответом.

Сейчас он тоже тревожился, только прятал тревогу за гневом.

— Ты ведь сам велел верного человека беречь, — сказала она. — А теперь сердишься, что у него есть и свои желания.

— Желание у каждого имеется. Я за одно желание пользу упускать не стану.

Иван назвал будущую родню Сухого. Некоторых Елена знала по придворным встречам. Иван всерьез рассчитывал на этот брак, ему нужен преданный человек, поддержанный сильным семейством. Ради этого он просил Бориса, говорил с Василием Фомичем. Отказ Арсения поставил его в неловкое положение.

Елена могла бы сказать, что Аксинья тоже принесет пользу. Она умеет беречь добро, знает двор, расторопна, толкова. Только муж говорил о другом. При дворе за нее заступалась она; воеводы ее имени вовсе не знали.

— Родства она ему такого не даст, — признала она. — Тут спорить нечего. Только ты уговариваешь его так, что ему от тебя отступиться захочется.

Иван резко поднял голову.

— На службу он сам пришел. Я у него о верности спрашивал, когда к себе брал.

— Он от службы отказывается?

— От дела, которое мне нужно.

Елена убрала со стола шкатулку с иглами: иначе так и продолжала бы перебирать их, пока он говорит. Муж следил за ее руками, ожидая, когда она согласится с ним хотя бы в главном.

— Ты хорошо знаешь, отчего он тебе дорог, — сказала она. — Я тоже знаю. Когда ты лежал после удара, он за каждым твоим вдохом следил. Разве такую верность женитьбой устраивают?

— Опять ты меня к этому случаю возвращаешь.

— Потому что я тогда мужа едва не потеряла!

Она сказала это слишком громко. За дверью притихли. Иван отвернулся, а Елены от воспоминаний стало холодно в груди. Пришлось взять чашу обеими руками, чтобы он не видел, как дрожат ее пальцы.

— Я тебе за Сухого долга не выставляю, — продолжила она тише. — Я сама ему должна. И Аксинье тоже. Ты хочешь породнить его с нужными людьми. Он Аксинью любит. Прикажешь ему — может, послушается. Только после того к тебе он с прежним сердцем придет?

Муж долго смотрел в окно. Потом сказал, что Сухой умеет видеть опасность. Ему такой человек нужен и впредь. Однако на одной храбрости при дворе далеко не уедешь; чем выше Арсения поднимут, тем больше людей станет добиваться его падения.

Он все возвращался к словам Сухого, припоминал, как тот стоял, что отвечал. Видно было, что эта ссора мучает его.

— Дай ему срок, — попросила я. — Пусть сам подумает, как службу твою исполнять и людей возле себя собрать. От Марьи откажись, пока ее в толки не пустили. Принудишь его к этому браку — девушку тоже погубишь. Она чем перед нами виновата?

— От Васильевой дочери я отступился. Отцу ее объяснение передам.

— Тогда и Аксинью зря не мучай.

Иван повернулся к ней.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас на все согласился. А что взамен? Завтра другие придут: Сухому позволил, и нам позволь. Мне свои же люди скажут, что Елена за ключницу попросила и царевич переменил слово.

Ей хотелось ответить, что чужие разговоры ничего не стоят, но она удержалась.

— Я прошу тебя снова с ним поговорить, — сказала она. — Самому. О том, чего от него ждешь. И его выслушать. Я при разговоре сидеть не стану.

Из соседней комнаты принесли сына. Елена приняла его, поправила на плече мягкую пеленку. Иван протянул палец, и малыш ухватился за него всей ладошкой. Муж подержал руку, потом осторожно высвободил.

— Я ведь тоже не волен был жениться, на ком хочу, — сказал он.

Она знала. До нее у него были две жены, обеих отправили в монастырь. Говорить о них избегали, в такие минуты особенно ясно становилось, сколько в ее собственной жизни зависит от воли человека, сидящего в Москве.

— Потому прошу, — ответила Елена.

Иван поднялся. Она ожидала, что он уйдет сердитый, однако он наклонился к сыну, коснулся губами его лба и велел никого к себе пока не пускать.

После его ухода пришла Аксинья узнать, нужно ли еще белье. Глаза у нее были красные, а голос деловой.

Она поправила пеленку у сына под щекой. Потом взяла пустую корзину и ушла. Елена проводила ее взглядом, прижимая ребенка к груди, и стала ждать, когда муж вернется на ужин.

* * *

Утром я пришел к царевичу с тем же ответом, с каким ушел от него. Ночью долго думал, злился, прикидывал, чем заплачу за упрямство, и снова возвращался к одному: я не смогу жениться на Марье ради расположения.

Плохо было другое. Правоту Ивана в разговоре о влиянии я признавал. За мной стояли его воля, несколько удачных дел и люди, которые служили рядом со мной. У Годунова за плечами были родня и многолетние связи. Откажись я от предложенного брака, разница между нами никуда бы не делась. Любовью к Аксинье это обстоятельство не отменишь.

Я понимал даже, чего Иван опасается. Пока он меня жалует, достаточно одного слова, чтобы Сухого пропустили, выслушали, снабдили нужным. А если царевич заболеет? Если государь опять разгневается на сына? Мне уже доводилось сидеть под караулом и ждать, кто за меня скажет. Второй раз хотелось встретить подобную беду получше подготовленным. Только готовиться я собирался сам.

Иван принял меня при Зюзине. Спросил, остался ли прежний ответ, и, услышав, что остался, долго разглядывал мои руки. Я держал их спокойно, хотя так и подмывало заложить большие пальцы за пояс.

— С Василием Фомичем дело закроем, — сказал он. — Борису я напишу. Девицу ты не видел, худого о ней не говорил. До сговора дело не дошло. Дальше родню подбирать тебе пока не стану.

Я поклонился. Благодарить за свадьбу было рано: ее он еще не разрешал.

— А с Аксиньей как?

— После новгородского дела вернемся к разговору. Сейчас благословения не дам.

Я хотел возразить и заставил себя выслушать до конца. Иван заметил это, чуть подался вперед.

— Ты вчера свое сказал. Сегодня меня послушай. Женой тебя связывать против воли не стану. Только и прежним конюхом оставить не собираюсь. Мне нужен человек, который сможет больше. Ты сам хочешь выше подняться?