Отказываться от встречи теперь значило послать объясняться слугу. Это мне тоже не подходило. Я согласился и поднялся.

Годунов задержал меня у двери:

— Сухой, о Марье худого никто не говорил. Этого не допускай и сам.

— Я ее в глаза не видел, боярин. И судить о ней не собираюсь.

Выйдя на крыльцо, я остановился в тени. Злость стала спокойнее, оттого разбираться с нею было труднее. Хотелось назвать все происходящее торгом, обругать сватов и уехать. Только Иван участвовал в этом с самого начала. Он помнил мое обещание Аксинье и все равно послал к Борису.

Я забрал повод у слуги и спросил дорогу к Василию Фомичу.

Тот встретил меня в горнице, где вместе с ним сидел старший сын. На столе лежали бумаги; отец дочитал одну до конца, велел сыну отнести их приказчику и только после этого предложил мне сесть.

Он был сухощав, седел с висков, левую руку держал возле груди. Садясь, осторожно поддержал ее правой. Я отметил это машинально и сразу перестал разглядывать: приехал совсем по другому делу.

— Борис Федорович говорил, что дождусь тебя, — сказал хозяин. — Думал, попозже будешь. Марья с матерью еще у родни.

Это меня обрадовало. По крайней мере, девушке не придется слушать, как посторонний мужчина объясняет, отчего брать ее в жены не хочет.

Я сказал все сразу: прежде предложенного сватовства дал слово другой, менять решение не намерен, Бориса известил. Василий Фомич слушал молча, положив здоровую ладонь на край стола. Когда я закончил, спросил:

— Иван Иванович знает?

— Что я Аксинье обещался — знает с июля. О нынешнем разговоре ему доложу.

Хозяин отвел взгляд к окну. Я видел, как он сдерживает раздражение. Ему обещали перспективного зятя, за которым стоит наследник, а теперь этот зять явился с отказом, еще даже не получив разрешения своего господина.

— Мне царевичево согласие передали, — произнес он. — Я дочь на случайного человека не отдаю. Про твою службу расспросил, про Псков узнал. Было о чем потолковать.

— Моего согласия никто не получал.

— Оттого мы и говорим. Рядной не писали, к венцу не ведут.

Он говорил с достоинством. Хозяин дома имел право сердиться. Он тоже рассчитывал, что его тоже спросят прежде, чем жизнью дочери распоряжатся.

Я повторил, что в Марье причины отказа нет: я с ней незнаком, дурного о ней не слышал. Василий Фомич дослушал и позвал сына обратно.

— При нем скажи, — попросил он. — Чтобы потом по родне чужих толков не пошло.

Я сказал. Молодой человек посмотрел на отца, потом на меня. Вражды во взгляде пока не было, лишь настороженность.

— Надобно Борису Федоровичу и царевичу это подтвердить, — решил Василий Фомич. — Из моего дома отказа не выходило. Марью ты не смотрел. Если станут спрашивать, на том и остановимся: до смотрин дело прекратили.

Я согласился. Какая-то дурацкая ситуация выходит. Он проводил меня до сеней, за стол оставить не пытался. На прощание сказал, что сговориться родами трудно, а поссориться легко, и попросил с объяснением при дворе не медлить.

Я явился к Ивану еще до вечерней трапезы. Царевич отпустил дворового, державшего перед ним список людей, и спросил, о чем условились с Борисом.

— Отказал я, Государь. И Василию Фомичу то же сказал.

Иван медленно свернул список. Потом положил его на стол и велел мне закрыть дверь.

— Я тебя выслушать послал.

— Выслушал. Жениться на Марье не стану.

Царевич некоторое время смотрел на меня.

— Ты хоть понял, что тебе предложили?

— Родню. Людей при дворе, воеводских свойственников. Борис подробно объяснил.

— И все равно отказал.

Я подтвердил. Иван поднялся, отошел к окну, затем вернулся. Он больше не скрывал раздражения.

— Сухой, ты возле меня кем быть собираешься? До старости коней подводить? Я о другом думаю. Мне человек нужен, которого с моим поручением пошлю к воеводе и буду знать: он там дела добьется. Сумеет с людьми условиться, людей за собой поведет. За своего зятя Василий попросит, родне напишет. Они через тебя ко мне доступ получат, ты через них — помощь. Ты разве один на свете служишь?

Я немного растерялся, но потом взял себя в руки, ответил, что поручения исполнял и прежде. Он оборвал меня движением руки.

— Исполнял. А мне надо больше. Одной твоей саблей всего не сделаешь. Под Псковом тебе голова место указал, ты свое исполнил. Здесь самому придется добиваться, чтобы другим место указали. Люди, которых ты и в глаза не видел, станут решать, помогать тебе или подождать твоей ошибки.

Я стоял, уперев руки в пояс. Тело Сухого знало, как держаться перед разгневанным господином: спина сама выпрямилась, ноги встали удобнее. Только склонить голову и согласиться я сейчас не мог.

— Значит, для твоей службы мне другую женщину в дом брать?

— Для моего дела и для своего возвышения.

От этой прямоты у меня аж дар речи пропал. Иван никого не изображал: он действительно считал предлагаемую женитьбу частью моего будущего.

— Я Аксинье слово дал, — сказал я. — Сам позвал ее замуж. Она согласилась.

— А у меня спросил?

— Сказал тебе в июле.

— Объявил мне, что решил! — Иван подошел поближе. — Как на торгу кобылу выбрал. Думаешь, получил землю и серебро — теперь сам себе хозяин?

Я почувствовал, как напряглись плечи. Еще недавно мне выговаривали за грубость на переговорах, теперь за выбор жены. За каждым пожалованием оказывалось столько чужой воли, что хотелось снять с себя хороший кафтан и положить его здесь, на лавке, вместе с деньгами. Только свободы мне за это никто бы не вернул.

— Я себе сам жену выбрать хочу, — произнес я. — А на службе от приказов никогда не бегал.

Царевич тяжело выдохнул.

— Послушай меня. А я сам себе принадлежу, по-твоему? Весной к войску просился. Отец запретил. Сидел здесь. Елену мне кто выбирал? До нее жен кто выбирал? У меня сын родился, а я опять должен ехать, куда отец пошлет. Потому что я его наследник. Ты возле меня подняться хочешь, государевы милости принимаешь, а жить собираешься так, как тебе одному удобно.

Он говорил с такой горечью, что я впервые за весь разговор перестал понимать ситуацию. До этого я видел хозяина, который лезет в мою жизнь. Сейчас передо мной стоял человек, которому собственной жизнью распоряжаться позволяли немногим больше.

Я знал про его прежних жен. Знал, чем обычно кончалась воля отца, если ей пытались перечить. Ноябрьская рана давно затянулась; от той ночи у Ивана остался след возле волос, а у меня — привычка следить, как он встает и не кружится ли у него голова.

— Я этого брака для тебя добивался, — продолжил он тише. — За чужого просить не стал бы. Ты мне верен, я тебе верю. Хочу, чтобы рядом со мной стоял человек, у которого и свой вес есть. Аксинья тебе ключи от Елениных кладовых принесет. Кто за ней стоит? Моя жена. Опять мой дом, опять мое заступничество. Новых людей возле нас от такого брака не прибавится.

Тут возразить было нечего. Аксинью я любил, влияния при дворе она мне дать не могла. И любил я ее вовсе не за обещание когда-нибудь это влияние добыть.

— Теперь понял, — сказал я. — Только жениться на другой все равно не стану.

Иван долго молчал. Я ждал приказа уйти со службы, угрожал себе про себя всем, чем мог угрожать он, и все-таки оставался на месте. Я не мог ответить по-другому.

— Тогда свадьбы пока никакой, — сказал царевич. — С Василием дело остановлю: насильно доброй родни не наживешь. А что с тобой делать, еще подумаю.

Он отпустил меня. В сенях я прошел мимо Зюзина, даже не заметив, что тот хотел заговорить. Остановился лишь во дворе, когда конюх спросил, седлать ли мне коня.

* * *

Когда Иван вернулся в слободу, Елена уже знала о ссоре. Аксинья сказала ей за час до его прихода, что свадьбы пока не будет. Говорила спокойно и даже ключи у пояса перестала придерживать, хотя обычно они мешали ей наклоняться над сундуком.

Елена велела оставить полотно и сесть.