Гетман больше ничего не прибавил. Он вернулся к письму короля, а дьяк вышел к караульным.

Царевич узнал об обмене подтверждёнными грамотами в тот же день. Щелкалов принёс ему список и передал слова Замойского. Иван попросил повторить их точно. Сухой в собственном рассказе о пленении на этом месте задерживаться не стал.

— Государю сказано? — спросил царевич.

— Доложу.

Иван перечитал статью о Пернове. В июле, когда отец вызвал его в Москву, он ещё надеялся попасть к войску. За август пришлось привыкнуть к другой работе: слушать донесения, разбирать требования послов, отвечать за предложенную уступку. Теперь король подтвердил грамоты, и можно было говорить о том, что удалось сохранить.

Он велел приготовить письмо Елене Ивановне. Начал с домашнего: спросил о сыне, о её здоровье, попросил беречь себя. Потом сообщил, что с королём сговорились, государевы люди остаются в Пернове. Перечитал и прибавил несколько слов для Аксиньи — в Москве все живы, вестей ей скоро передадут.

Зюзин пришёл, когда письмо складывали. В руках у него был новый государев наказ.

Часть людей, освобождавшихся после перемирия с Баторием, назначали к Новгороду. Шведская война продолжалась; требовалось усилить полки и снабдить пограничные крепости. От царевичева двора надлежало приготовить коней и сопровождающих.

Имя Сухого стояло рядом. Иван прочёл поручение, затем ещё раз просмотрел список. Арсению нужно помочь с отбором лошадей, прибыть к месту сбора и далее исполнять приказания воевод. Начальника над отправляемыми служилыми назначали особо.

— Отец его сам вписать велел? — спросил царевич.

— Сам, — ответил Зюзин. — За коней и за людей с него можно спросить. Теперь при дворе это знают.

Иван сложил наказ и некоторое время держал его в руках.

— Сухому передай, пусть готовится. Ученика возьмёт, если нужен. Только срок отъезда сперва со мной согласуй, до нового указа людей со двора не отпускать.

Зюзин принял бумагу. Царевич задержал его и попросил прислать сведения, сколько верховых можно дать сразу, скольким требуется отдых.

Когда голова ушёл, Иван вернулся к письму жене. Приписал, что сам пока остаётся в Москве. Затем позвал подьячего и велел принести новгородскую роспись: в государевом наказе особо поминали Орешек.

Глава 20

Я приехал в Москву за людьми для новгородского сбора, а уже через день меня отправили свататься. О том, что поездка к Годунову имеет именно такой смысл, я узнал от Зюзина, когда велел Алеше подать дорожный кафтан.

— Другой надень, — сказал Зюзин. — Тот, в котором у Государя был.

Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд, хотя объясняться ему явно не хотелось.

За прошедшие два месяца я успел уверить себя, что о московской невесте забыли. Иван тогда слышал, что я собираюсь жениться на Аксинье, и спорить при посланце не стал. Сватов отослали, меня отпустили к делам. Потом начались разъезды, в слободу шли известия о переговорах, и у царевича хватало забот помимо моего брака. Я с удовольствием решил, что молчание означает согласие.

Зюзин ждал у двери. Переодеваться я все-таки пошел: являться к боярину в испачканном кафтане назло хозяину было бы мальчишеством.

К концу августа Москва пропылилась так, что после каждой встречной повозки хотелось вытереть лицо. На годуновском дворе слуга принял моего коня, проводил в сени и предложил воду. Ждать пришлось недолго. Борис принимал служилого человека, который жаловался на задержанное жалованье. Когда тот вышел, прижимая к груди шапку, позвали меня.

Боярин встретил приветливо, предложил сесть. Он оказался моложе, чем представлялся мне по прежним книгам и картинам. Темная борода, спокойное лицо, крепкая шея над расшитым воротом. До сорока ему было далеко. Приходилось напоминать себе, что и царем он здесь никогда еще не был.

— Иван Иванович тебя хвалит, — начал Борис. — Говорит, дело поручить можно.

— Стараюсь исполнить, боярин.

Он расспросил о Пскове, о ране, о пожалованном жеребце. Я отвечал, ожидая, когда кончатся приготовления к главному разговору. Годунов это заметил и чашу, которую ему подал слуга, поставил на стол.

— Марью Васильевну тебе сватаю. Василий Фомич согласен о браке говорить. Государев сын тоже желает, чтобы дело устроилось.

Я некоторое время смотрел на него. Последнее он с нажимом произнес.

— Царевич знает, что я другой обещал жениться.

— Знает. Потому тебя самого и прислал. Служба у тебя меняется, Сухой. Пора и о положении своем подумать.

Борис заговорил о семье невесты. Василий Фомич водил служилых людей в ливонские походы; двое его братьев и взрослые сыновья оставались на государевой службе. По матери у Марьи была родня среди Плещеевых. Одни сидели по городам с воеводами, другие постоянно бывали в Москве. В доме знали, к кому пойти с челобитьем, кто поможет добиться приема, с кем можно условиться о людях, подводах и займе. Сам Василий держался Годунова и рассчитывал с его помощью устроить дочери хороший брак.

О приданом Борис упомянул вскользь. Серебра обещали больше, чем я заработал на конях и получил за Псков вместе взятых, однако сумма сейчас ничего не значила. За Марьей мне предлагали целый круг людей, для которых я стал бы своим. Они знали друг друга годами, вместе служили, спорили, одалживали, женили детей.

Борис терпеливо объяснял, следил, понимаю ли я.

— Допустим, пошлет тебя царевич с важным делом. Ты приехал, наказ предъявил. Исполнят. Только всякую ли помощь окажут? Где можно сослаться на недостаток людей, сошлются. Где можно до завтра отложить, отложат. А за родича попросят еще вечером. Своего человека к нему приставят, совет дадут, прежде беды предупредят.

Я слушал и вспоминал, сколько раз имя Ивана позволяло мне пройти туда, где другого остановили бы на пороге. Своих заслуг я при этом показать не успевал: первым делом объявляли, чей я человек. Отними это — и со мной иначе заговорят.

— Василий Фомич хочет, чтобы его дочь жила в добром доме, — продолжил Борис. — Я хочу, чтобы при старшем царевиче был человек, с которым можно дело вести. Иван Иванович хочет тебя выдвинуть. Тут всем польза есть.

— Кроме самой Марьи, если муж другой женщиной занят.

Годунов нахмурился, правда не стал резко отвечать.

— Ты ее еще не видел. И никто сейчас венчаться не велит. С отцом поговори. Девица взрослая, разумная, домашнему делу обучена.

Мне предложили именно то, о чем я недавно мечтал: получить достаточно веса, чтобы распоряжаться своим хозяйством, помогать своим людям и поменьше зависеть от чужой прихоти. Все было рассчитано толково. Даже любовь мою предусмотрели, сочтя увлечением, которое пройдет после свадьбы.

Я поднял чашу, выпил. Горло пересохло, а показать, насколько меня задел разговор, не хотелось.

— Борис Федорович, мне сперва бы с царевичем объясниться. Я Аксинью в жены выбрал. Другую не стану искать.

— Тогда тебе особенно надобно понять, от чего отказываешься.

Он произнес это устало. Я ждал угрозы и оттого пропустил смысл: он действительно полагал, что я еще недостаточно понял.

Борис сам женился на дочери Малюты. Его сестра была за царевичем Федором. Родство здесь определяло, к кому можно прийти с бедой и за кого придется отвечать самому. О таких вещах я читал и даже рассуждал. До тех пор, пока очередь не дошла до моей собственной шеи.

Я вдруг вспомнил Аксинью в Лукине. Она стояла в недостроенной избе, водила ладонью по ошкуренному бревну и спрашивала, где поставим сундук. Я отмерял ей место, уверял, что зимой будет тепло. Рядом, за стеной, Матвей бранился с плотником из-за щели. Все было так просто и близко, что на несколько мгновений я ощутил тот самый запах свежей стружки.

— Я понял, — ответил я. — И согласия дать не могу.

Борис отодвинул чашу.

— Василий Фомич ждет тебя сегодня. Я послал к нему, когда царевич велел с тобой потолковать. Он вправе услышать ответ от тебя. До сговора далеко, даров никто не принимал. Поезжай, скажи прямо. А после к Ивану Ивановичу возвращайся.