Там было просторнее. Среди редких деревьев росла трава, к реке можно было спуститься в другом месте, выше сырой низины. Я долго смотрел, как здесь поставить загородку и где оставить проход. Пока мы обходили угодья, мошки облепили конские шеи; я снял с ветки пучок листьев и отогнал их.

Дома пришлось снова садиться за расчеты. Сено еще предстояло скосить, высушить и привезти. На дорогу нужны работники, на навес — лес и плотники. Я отделил назначенное Матвею серебро, десять рублей оставил на покупку и убрал остальное до следующего счета.

Наутро заехал знакомый служилый из людей Зюзина. Он вез ответ в соседнее владение и на обратной дороге завернул напоить коня. Матвей заговорил с ним о наших поисках.

— Кобылы есть, — сказал тот. — Хозяин надумал продавать. И верховой у него славный, сам ездил. После обеда могу проводить, тут недалеко.

Я позвал Алешу и велел собираться. Парень принес запасные недоуздки, проверил поводья. Матвей вышел к воротам проводить.

— Как приведешь, зови. Я здесь буду, с плотниками.

Я тронул коня, а Алеша задержался, поправляя привязанный к седлу недоуздок. Он все проверял, чтобы по дороге ничего не потерять.

Хозяин встретил нас у ворот и первым делом повел смотреть верхового коня. Кобыл пока оставили в конюшне.

Рыжий был хорош: с крепкой шеей, короткой спиной, ровными ногами. Пока его выводили, он оглядел приезжих, потянулся к моему коню и послушно отошел, когда работник подобрал повод. Наш провожатый предложил мне проехать двором.

Я сел. Конь легко тронулся, прошел вдоль изгороди, развернулся почти на месте. В седле было удобно; после долгих переходов я умел это ценить. Проехав еще раз, спешился и отдал повод.

— Двенадцать рублей, — объявил хозяин. — Для доброго человека немного уступлю.

Он ждал ответа. Я огладил конскую шею и отошел, чтобы еще раз посмотреть сбоку.

— Если за одиннадцать отдаст, бери, — посоветовал провожатый. — У нас верховых спрашивают. Хозяина этому сыщем, еще заработаешь.

Предложение было дельное. Люди возвращались из похода, покупали коней взамен потерянных, готовились к новой службе. На хорошего верхового можно было найти покупателя, и денег от перепродажи я дождался бы раньше, чем от своих жеребят.

Куплю рыжего — опять отложу приобретение маток. А жеребец, которого я привел из Пскова, так и останется один.

— Конь нравится, — сказал я. — Да мне сейчас кобылы нужнее. Их покажи.

Провожатый согласился и попросил хозяина вывести кобыл.

Серую кобылу вывели первой. Хозяин расхваливал ее охотно, показывал стать, уверял, что жеребят приносит крепких. Она и вправду была нарядная. Я отошел к воротам и попросил провести ее по утоптанной дороге.

На твердом она начала припадать на переднюю ногу.

— Подошву намяла, — пояснил хозяин. — Дня три побережешь, пройдет.

Я поднял копыто, осмотрел, провел пальцами выше. Уверенности, что дело обойдется несколькими днями, у меня не было. Скоро уезжать в слободу; оставлять Матвею больную лошадь я остерегся.

Серую отвели. Следующая кобыла была гнедая, широкогрудая, с вытертой гривой. Когда Алеша подошел, она обнюхала ему руки и стала тыкаться носом в рукав. Парень улыбнулся.

— В телеге ходит? — спросил я.

— Еще как. Подводу вывезет, хоть сейчас запрягай.

— Давай запряжем. Посмотрю заодно.

Хозяин подозвал работника. Пока тот выносил хомут, я расспросил о приплоде и прошлых болезнях. На часть вопросов отвечал работник: он каждый день задавал корм, водил на выпас и принимал жеребят. Хозяин временами поправлял его, однако в подробностях тот разбирался лучше.

За воротами гнедая ровно потянула телегу. Я проехал до поворота, остановил, дал постоять и снова тронул. Кобыла работала привычно, без суеты. На обратном пути вожжи взял Алеша. Он старательно объехал выбоину, поглядывая, доволен ли я.

— Давно продавать решил? — спросил я хозяина, когда вернулись.

Тот посмотрел на гнедую.

— Еще весной хотел. За овес должен, сенокос подходит, людей нанимать надо. До осени передержу — на корм больше потрачу.

Другую кобылу пришлось осматривать дольше. Она была выше гнедой и легче, охотно шла за поводом, однако при попытке взять заднюю ногу прижала уши. Хозяин потянулся за прутом.

— Погоди, — попросил я. — Дай привыкнуть.

Постоял рядом, погладил по крупу, провел рукой вниз. Со второго раза она позволила закончить осмотр. Работник сказал, что такая у нее привычка: чужого человека сразу к ногам не подпускает. В прошлом году она жеребилась, жеребенка продали.

Я попросил показать обеих еще раз. Потом мы с хозяином отошли к крыльцу.

За двух он хотел восемь с половиной рублей. Я дал семь. Он принялся объяснять, сколько стоил корм зимой, я напомнил, что за кобылами еще присматривать и присматривать, пока получу приплод. Наконец согласились на семь с полтиной, вместе с недоуздками и сеном на дорогу.

Пока считали деньги, Алеша держал покупку у изгороди. Я видел его в окно и дважды отвлекался, заставляя хозяина пересчитывать кучку мелкого серебра. Гнедая чесалась о жердь, вторая тянулась к траве за оградой. Хотелось поскорее взять поводья и ехать домой, пока продавец не передумал.

Он пересчитал последнюю монету, спрятал деньги и пожелал мне доброго приплода.

На обратной дороге я вел более рослую кобылу, Алеша — гнедую. На развилке провожатый простился с нами; дальше мы ехали вдвоем. Парень то и дело оглядывался на покупку.

— От обеих жеребята будут верховые?

— Посмотрим. От гнедой хотелось бы получить крепких, спокойных. Для телеги такие хороши, на полевых работах тоже пригодятся. От другой можно ждать коня полегче.

— А жеребец у них один.

— Мать тоже многое передает. Потом сравним, каких жеребят приносит каждая, как они растут. Так и выбирать станем, кого оставлять.

Мне самому хотелось начать скорее. Первого приплода можно было ждать только следующим летом, а на выращивание уйдут еще годы. Зато две кобылы шли сейчас за нами. Я успел оглянуться на них едва ли меньше Алеши.

В Лукине Матвей вышел навстречу, осмотрел покупку и повел показывать приготовленное место. Кобыл поставили в стороне от жеребца. Алеша принес воды, я проверил привязи и задержался у гнедой, когда с крыльца позвала Аксинья:

— Арсений, обедать идешь? Тебя ждем.

Я вымыл руки и поднялся в дом. Аксинья подвинула миску, спросила, сколько заплатил. Услышав цену, посмотрела в окно.

— Теперь еще двух таких же купишь?

— Сперва этих прокормить надо.

Она улыбнулась и заговорила о завтрашней дороге. Елена Ивановна отпустила ее на несколько дней, срок подходил к концу. Дворовые женщины собирались вместе с ней; возчик с утра обещал запрячь.

После еды мы вышли за дом. Здесь лежали доски, приготовленные для ремонта. Аксинья села на край, я устроился рядом. Со двора слышалось, как Алеша уговаривает кобылу подвинуться, чтобы поставить ведро.

— Я Елене Ивановне про Лукино расскажу, — сказала Аксинья. — Она спрашивала, что здесь у тебя. Теперь сама знаю.

Я взял ее за руку. Она оставила ладонь в моей, некоторое время молчала.

— Хорошо тут, Арсений. Только я все гостьей приезжаю. Пока отпустят, пока люди соберутся. А ты снова уедешь, и опять ждать.

Мне хотелось обещать, что больше надолго никуда не отправят. После Пскова такое обещание стоило бы мало.

— А может я на тебе жениться хочу, — сказал я, не ожидая от самого себя того. — В слободу вернусь, с Иваном поговорю. Ты-то как, согласна?

Аксинья посмотрела на меня и вдруг улыбнулась, совсем иначе, чем за столом. Я придвинулся ближе.

— Шутишь, да? А вот и соглашусь. Только ты, Арсений, это дело не откладывай. Скажешь, времени мало, после поговорим, а там опять разлучимся.

— А может я не шучу вовсе…

— А чего бы тебе шутить? Я Елене Ивановне скажу, она за меня заступится, коли что.

Я усмехнулся и притянул ее к себе, поцеловал. Она обняла меня за шею, потом чуть отстранилась, посмотрела в лицо и ответила на поцелуй.