Я согласился. Мы отдельно условились о его содержании в поездке и плате за обучение. Гаврила заносил все на бумагу, время от времени уточняя, что именно передать приказчику. За того он обещаний не давал.

До приемки товара добрались, когда со стола унесли посуду. Мастер хотел сам проверить первые партии. Если работа окажется дурной, переделывать, даже когда подводы стоят у ворот.

— А приказчиков человек велит грузить? — спросил он. — Ему бы отправить вовремя. Потом покупатель воротит, начнут искать меня.

Гаврила обмакнул перо, задумался и обратился ко мне:

— Здесь хозяевам уговариваться надо. Плата за простой, за переделку — тоже расход. Мастер провинился, с него и спрос. Работники в его отсутствие испортили — другое дело.

Я попросил записать и это. Отправлять товар следовало после приемки; при задержке указывать причину. Убытки разбирать по тому, кто и что сделал, а не взыскивать все с мастера за то, что его имя в уговоре первым стоит.

Мы долго возились с этой частью. Мне хотелось поскорее закончить, Гаврила постоянно возвращался к расходам, мастер — к чужим приказам. В конце перечитали написанное. Теперь Гаврила мог ехать с ответом, за который нам было бы по силам отвечать.

Во дворе Матвей остановил меня возле телеги с бревнами.

— Плотников когда отпускаешь?

— Куда?

— На новый двор. Навес им ставить. Гаврила вчера просил, я сказал: с тобой сговорится, тогда решим.

У конюшни плотники вынимали сгнившее бревно. Стену приподняли и подперли, под ногами лежали труха и щепа. Через щель я видел место, где собирался поставить купленных кобыл.

Мастер вышел следом за нами.

— Об этом я и говорил. С одного места людей уведем, на другом еще ничего не сделаем.

Матвей подозвал плотника. Тот объяснил, сколько осталось, показал подгнивший конец второго бревна, потом повел нас к воротам. Вчера я заглянул сюда мельком и решил, что главное сделано. Теперь пришлось осматривать как следует.

— Кровлю еще поправить надо, — сказал плотник. — Над тем углом льет. Бревно новое поставим, а сверху опять мочить станет.

Я попросил закончить все здесь. Гаврила подошел, держа приготовленное письмо, и спросил, на сколько дней задержатся люди.

— На сколько потребуется, — ответил я. — С пустой конюшней останусь, куда кобыл поведу?

Он посмотрел на подпертую стену и вернулся в дом дописывать. Мастер пошел к своим работникам. Мы с Матвеем убрали с прохода плаху, а плотник полез на телегу выбирать следующее бревно.

Гаврила уехал после полудня. Проводив его, Матвей повел меня считать корма.

В сарае пахло сеном. Сквозь щели в стенах пробивался свет; у закрома, куда ссыпали овес, было темнее. Матвей отодвинул крышку, зачерпнул пригоршню и подставил под луч. Зерно было сухое, чистое. Он пересыпал его обратно и принялся объяснять, на сколько дней хватит остатка.

— Покуда хватает. Только новых лошадей на этот корм я не считал. Сколько надумал брать?

— Двух кобыл. Если хорошо сойдемся в цене, еще рабочего коня.

— Рабочего можно погодить. Подводы пока нашими повозим, где потребуется — наймем. А под кобыл место готовить пора.

Мы прошли вдоль сена. Я полез проверить, сухо ли в середине, и набрал за ворот трухи. Матвей терпеливо ждал, пока я отряхнусь.

— С осени сюда больше привезем. Навес поправим, там тоже сложим. Только прежде с косцами сговориться надо. У каждого свое сено, к нам по первому слову не побегут.

Я видел будущих жеребят, прикидывал, кого оставить, кого продать. Матвей в это время считал возы, людей и дни, когда их удастся собрать. Хорошо, что считал: самому мне хотелось сразу перейти к покупке.

У двери показался Алеша с кормовой торбой. Вид у него был обиженный.

— Арсений, тут конюх жеребцу еще овса насыпать велел. Говорит, после дороги худой.

Я вылез из сена.

— Ты ему сказал, как мы кормим?

— Сказал. Он и слушать не стал: мало, говорит. Я овес отмерил, а он велит еще подсыпать.

Я попросил позвать конюха. Тот пришел охотно и принялся уверять, что худобы я сам не замечаю, потому что к животному пригляделся. Зла в его словах не было. Ему привели хорошего жеребца и велели ухаживать; он хотел поскорее откормить.

— Прибавлять станем понемногу, — объяснил я. — Сразу много дашь, брюхо разболится. Алеша каждый день его кормил, знает сколько. Пока оставь по-прежнему.

Конюх согласился, хотя и посматривал на парня с досадой. Я пошел с ними до загородки, проверил кормушку и попросил Алешу после обеда вывести жеребца. Тот отозвался охотно. При мне его поручение подтвердили, спорить дальше ему было незачем.

К Матвею я вернулся возле плотников. Он разговаривал с племянником, показывая, какие бревна следует переложить, чтобы телега могла подъехать к сараю. Парень убежал, а друг присел на обрубок и потер колено.

— Ты мне вот что скажи, Арсений. Богдан Яковлевич надолго меня здесь оставил?

Я повторил слова Бельского: пока можно оставаться, понадобится — пришлет.

Матвей вздохнул.

— Значит, как посланный явится, так и собираться. А я тут людей нанимаю, деньги им обещаю. Надо бы хоть за несколько дней знать.

— В слободе Зюзину скажу. Может, удастся условиться. Ты сам здесь остаться хочешь?

— Хочу. Дело привычное. И племянник твой при мне, за ним пригляжу. Только спрос другой: колесо сломалось, новое купил. Сено привезли, заплатил. Ты из похода вернулся, а серебра меньше. Станешь искать, куда делось.

Он говорил с неловкостью, глядя на свои сапоги. Я сел рядом и дал ему договорить.

— Корма, подводы, починка — это тебе решать, — сказал я. — Что потратил, записывай. Димка поможет. На новое дело или долг сначала моего согласия дождись. А если жеребец заболеет, подкову потеряет, крыша потечет, ждать письма незачем.

Пять рублей я оставлял на ближайшие работы. Матвей уточнил про плату косцам, я разрешил договариваться и велел назвать день, когда деньги потребуются. О его собственном содержании пришлось заговорить самому. Мы прикинули, сколько он получает теперь, условились о плате за хлопоты в Лукине и позвали племянника записать.

Под вечер доставили известие об угодьях. Наутро нас ждали для осмотра придачи. Следовало взять запись на Лукино; Матвей достал ее из ларца и завернул вместе с остальными бумагами.

Выехали рано. Подьячий с пожалованной грамотой ждал у дороги, рядом стояли двое местных и человек из соседнего владения. Один из местных, сухощавый старик, сразу пошел вперед, объяснив, что верхом через кусты придется объезжать. Мы последовали за ним, ведя коней.

За ольшаником открылся луг. Трава стояла густая, на понижениях поблескивала вода. Я прошел несколько шагов, раздвигая стебли, и с удовольствием оглянулся на Матвея. Друг в это время пытался разглядеть в траве межевую яму.

Ее расчистили, сверились с записью, двинулись дальше. Старик показывал приметы, подьячий расспрашивал человека из соседнего владения. Тот подтверждал границу, иногда уточняя, где прежде проходила тропа. Я слушал внимательно. Земли мне прибавили, однако хотелось точно знать, до какого места можно пускать своих косцов.

Возле речки мы остановились. Берег был пологий, подводы, казалось, могли спускаться прямо к воде. Я спросил старика, так ли вывозили сено.

— Верхней дорогой, — ответил он. — Сюда с возом сунься — по ось сядешь. Пешком-то пройди.

Я прошел. Под травой хлюпнуло, сапог сразу намок. Старик даже обрадовался, что объяснять дальше не пришлось, и повел показывать настоящий выезд.

По пути я расспросил его о разливе. Он помнил, докуда доходила вода нынешней весной, где задерживалась дольше, какие места подсыхали к покосу. Матвей выяснял про работников.

— Найдутся, — сказал старик. — Только со своими лугами сперва управиться должны. Плату объявишь — придут поговорить.

— Прежде покажи, где возы пускать. Дорогу расчистить надо, тоже людей звать.

Верхний проезд входил в пожалованные угодья. Его успели затянуть кусты, однако грунт был сухой. Я прошел до поворота, убедился, что две подводы при случае разойдутся, и попросил указать проезд в записи об осмотре. Матвей поддержал. Подьячий обещал все внести, потом отвел нас к выпасу.