— Знаю. Сам бы пошел, отец удержал.

Он больше к этому не возвращался. За едой расспрашивал о жеребце, о московском приеме, о том, как везли гетмана. Мне впервые за долгое время удалось рассказать о поездке спокойно: выбирать, что вспомнить, останавливаться, когда хотелось поесть, спрашивать в ответ о слободе.

От Елены прислали, едва мы закончили. Она узнала о моем приезде и звала к себе. Иван пошел вместе со мной.

Перед дверью пришлось подождать: ребенка кормили. Царевич прислушивался к голосам за стеной и спросил вышедшую женщину, отчего сын плакал. Та ответила, что проголодался, теперь успокоился.

Елена сидела возле окна, укрыв ноги. После родов она заметно осунулась, однако встретила нас приветливо, позвала меня ближе. Я поклонился, поздравил с сыном и вдруг растерял все слова, которые собирался сказать. Она, видно, заметила замешательство.

— Спасибо, Арсений. Подойди, посмотри на него. Отцу только дай поглядеть, а то опять станет спрашивать, хорошо ли укутали.

Иван пропустил это мимо ушей. У колыбели хлопотала пожилая женщина. Она подняла ребенка и передала матери. Мальчик сонно причмокнул, открыл глаза и тут же зажмурился от света. Елена отвернула его от окна.

— Иваном назвали, — сказал царевич. — Иван Иванович.

Он улыбался. Взялся поправить пеленку у сына под щекой, остановился, посмотрел на жену и только после ее разрешения коснулся свертка. Я никогда не видел у него такой осторожности.

Елена передала младенца отцу, придерживая ему локоть. Иван принял ребенка и весь подобрался, стараясь сесть так, чтобы удобно было малышу. Я заметил покров — тот самый, которым я защищал эту чету. В жилах аж кровь застыла. Она покров вокруг колыбели уложила, как оберег какой-то. Неужели они меня считают за какого-то ангела-хранителя? Я взглянул на Елену, та опустила глаза, когда поняла мой немой вопрос. Да уж, только этого не хватало.

— Вот так и сидит, — сказала она негромко. — Позову отдохнуть, а он сперва над сыном постоит. Боится разбудить.

Я посмотрел на Ивана-старшего и улыбнулся. Ребенок лежал спокойно, из пеленок выбралась маленькая рука. Хотелось поднести палец к крошечной ладони, однако я удержался: с дороги, мало ли что осталось на коже. Просто смотрел, пока мальчика снова не уложили.

Елена расспросила о ране и передала благодарность за письма. Потом вспомнила Аксинью.

— Она о приезде твоем слышала. Пошла белье разбирать, скоро вернется. Повидайся, Арсений. Часто спрашивала о тебе.

На обратном пути Иван заговорил о Лукине. Я рассказал, что государь велел прибавить сенокосы и выпас, попросил отпустить к Матвею.

— Поезжай, — согласился царевич. — Погляди, сколько коней на зиму поставить сможешь. Вернешься, вместе о покупках решим. Дворовых кобылиц тоже осмотришь, каких под жеребца оставить.

Я обещал. Дальних поездок по торгам пока сам опасался: рука заживала, а лишний раз испытывать ее в дороге хотелось мало.

Аксинья встретилась возле лестницы. Несла сверток белья и, увидев меня, остановилась. Я подошел, забрал тяжелое, положил на лавку.

Она посмотрела на повязку.

— Люди рассказывали, всю руку залило. Я записку твою читаю — там ехать можешь, здоров. А кто из Пскова приедет, всякий другое прибавит.

— Теперь сама видишь. Заживает.

— Вижу.

Она провела пальцами возле рубца, стараясь не задеть кожу. Я накрыл ее ладонь своей. Аксинья посмотрела мне в лицо и наконец улыбнулась.

— Рада, что приехал. Все хотелось еще спросить, как ты там, а спрашивать было некого.

Обнять ее здесь, у лестницы, я не решился. Стоял рядом, держал за руку и говорил о самом обыкновенном: как доехали, где остановился, что Иван отпустил в Лукино. Она слушала, затем спросила, долго ли собираюсь оставаться.

— Несколько дней, потом вернусь сюда. За хозяйством надо поглядеть. Матвей один с племянником тянул.

— Перед отъездом зайди. Я тебе рубахи приготовлю. И сам скажи, когда обратно ждать, чтобы опять у дворовых не расспрашивать.

Я пообещал и спросил, поедет ли она со мной, если Елена отпустит. Аксинья помолчала, взяла с лавки белье.

— Поговорю с государыней. Ей сейчас помощь нужна, так просто уйти совестно.

На следующий день разрешение было получено. Аксинью отпускали на несколько дней вместе с дворовыми людьми, ехавшими помогать мне в хозяйстве. Елена назначила срок возвращения; Аксинья передала мне ее слова и пошла собираться.

Матвею я отправил предупреждение с человеком, который ехал в нашу сторону. Просил приготовить место жеребцу и достать прежнюю жалованную грамоту: для придачи требовался список с нее.

Утром Алеша подвел коней. Аксинья устроилась на подводе, уложив возле себя свертки. Я помог закрепить вещи, сел в седло и поехал рядом с ней.

Матвей вышел за ворота, когда мы подъезжали. Я спешился, обнял его здоровой рукой. Он хлопнул меня по спине, хотел отстраниться, рассмотреть, потом снова притянул к себе.

— Дождались. Я уж думал, еще в слободе держать будут. Ну, покажись.

Оглядел меня, спросил про рану. Я ответил, что заживает, и подвел его к гнедому.

Алеша держал повод и объяснял, как конь ведет себя с другими лошадьми, где у него потертость от седла и почему пока лучше поставить отдельно. Матвей слушал, изредка спрашивал. Я подтвердил, что ученик все сказал верно.

Аксинье помогли сойти с подводы. Для приехавших женщин приготовили комнату в доме; пока разбирали вещи, племянник принес воды и спросил, сейчас ли показать расходы.

— Дай людям поесть, — велел Матвей. — Успеется с расходами.

За столом расспрашивали о дороге. Алеша рассказал, как гетмана встречали в Москве, я — о приеме у государя. Матвей, услышав про пожалование, обрадовался и сразу заговорил о нижнем покосе возле нашей межи.

— Если его дадут, сено возить близко. Я бы там людей поставил, как трава подойдет.

— Узнаем, за кем записан. Велено свободные угодья подобрать, может, он и сгодится.

Матвей попросил поторопиться с расспросами: июнь идет, с покосом мешкать нельзя. Я обещал заняться этим и передал слова Бельского, разрешившего ему пока оставаться в Лукине.

После еды вышли на двор. На сарае починили крышу, ограду у конюшни укрепили. Матвей показывал сделанное и называл, кому сколько заплатили. Возле дальней стены остановился, присел и выломал щепку из нижнего венца.

— Вот тут беда. Снаружи смотрелось крепко, а дерево сгнило. Плотник приходил, велел подпереть. Поднимать надо, нижнее менять.

Я обошел стену, разглядел подпорки. Матвей ждал, что скажу. Пока меня не было, он мог заплатить за мелкую починку, на такую работу денег уже недоставало.

— Позови плотника. Пусть при нас покажет, сколько менять и во что обойдется. До осени справим.

Матвей охотно согласился. Алеша тем временем водил гнедого по двору. Тот беспокоился возле чужих лошадей; ученик умело его придерживал.

Племянник вынес записи. Уселись на бревно, разложили листы на дощечке. Я спрашивал о работе, Матвей вспоминал, кто приходил и что делал. Парень показывал плату за подводы, железо, доски. За одну поездку деньги оказались записаны дважды — на его листе и у Матвея. Племянник приготовился оправдываться, однако дядя сам вспомнил, кому и когда платил. Лишнюю строку вычеркнули.

Решили пока отложить десять рублей на кобыл. Еще пять предназначили для ближайших работ, когда плотник назовет цену. Остальное, за вычетом дорожных расходов, оставлял в запасе. Матвей напомнил, что придется заготавливать больше корма, и я попросил показать мне сенокосы прежде, чем начнем выбирать лошадей.

На торг я отправился бы хоть завтра. Только худых лошадей, которых хозяева купили в расчете на удачу, я в прежней жизни насмотрелся; сначала прикинем, сколько животных прокормим зимой.

К дому вернулся под вечер. Аксинья сидела у окна с моим дорожным кафтаном на коленях. Из рукава выпорола испачканную подкладку и теперь подбирала полотно для вставки.

— Здесь шов разошелся. Починю, еще послужит.