О людях, бравших Замойского, царь спросил отдельно. Я назвал Игната и Никифора, объяснил, кто помог стащить пленника с коня и отнять саблю. Вспомнил и тех, кто прикрыл нас у амбара. Дьяк сверился с записью Шуйского.

— Здесь указаны, Государь. Голова их службу подтвердил.

Грозный велел готовить в Псков наказ о пожаловании отличившихся. Я невольно выдохнул. Никифор со своей пряжкой теперь мог дождаться чего-нибудь более полезного, чем моя благодарность. Оставалось, чтобы деньги до него дошли.

Потом государь спросил о конях, которых мы привели из царевичева двора. Тут отвечать было легче. Я помнил число животных, задержавшихся после дороги, знал, каких успели дать служилым и кого оставили отдыхать. Отвечал коротко, опасаясь увлечься привычным делом.

— Сын о тебе писал, — сказал Грозный. — Просил при нем оставить. Землю ты получил, хозяйство завел?

— Люди в Лукине работают, Государь. Матвей с племянником остались. Сам только начал устраиваться, когда в Псков послали.

— А теперь?

— Жеребца везу. Князь Иван Петрович пожаловал за службу. Хочу кобыл купить, своих коней растить.

Бельский пояснил, что сам разрешил оставить Матвея в Лукине. Пока Богдан говорил, я стоял тихо: он знал, что надо объяснять Государю, и в моей помощи сейчас едва ли нуждался.

Царь отложил бумаги.

— Прежде сыну нашему послужил. Теперь под Псковом отличился. Сухому дать тридцать рублей.

Я поклонился, еще толком не осмыслив сумму. Дьяк повторил распоряжение, и только тут я понял, сколько мне дают. На эти деньги можно было покупать лошадей, нанимать людей, чинить двор. Я собирался годами откладывать на то, что теперь мог начать этим летом.

— За милость твою благодарю, Государь.

— К Лукину сенных покосов прибавить, — продолжил царь. — И угодий под выпас. Подыщите, что близко и свободно. Отвести с межами, по прежней даче проверить.

Он обращался к дьяку. Тот уточнил, где искать сведения о моем владении, затем записал распоряжение. Мне очень хотелось спросить, сколько земли дадут, однако Бельский слегка повернул голову, и я промолчал. Для этого будут другие люди и другое время. Я был в замешательстве, во как одарил, однако.

— При сыне оставайся, — сказал Грозный. — Конное дело заводи. Нам служилым людям кони нужны, Иван о том тебе скажет.

— Послужу, Государь.

— Когда от твоего жеребца приплод будет?

— Если в начале лета крыть, к будущей весне. А вырастить еще несколько лет надобно.

Грозный выслушал ответ спокойно. Я опасался, что такой срок покажется ему слишком долгим. Самому тоже хотелось поскорее увидеть собственных коней под седлом, только от моего желания они быстрее расти не станут. Сейчас бы маток выбрать и первую зиму пережить как следует.

Царь поднялся, прошел к другому краю стола.

— У Ивана сын родился. Писал он тебе?

— Писал, Государь. Весть перед дорогой получил.

— Поедешь, повидаешь. Елене Ивановне то важно, — он поморщился.

Он сказал это и я вспомнил ноябрь и руку царевича, которую держал, считая пульс. Вспомнил его жену возле постели.

Меня отпустили, однако у двери пришлось задержаться. Дьяк напомнил о гетманском обращении к королю. Бельский остановился, я остался за его плечом.

— В дороге письмо просил отправить, Государь. Теперь вновь о том говорит.

— Написать дозволить. С нашим человеком пойдет. И от нас ответ королю готовьте.

Царь помолчал, затем велел поднять бумаги прежних переговоров.

— О гетмане попросят — о городах спросим. Что в Псковской земле заняли, вернуть надобно. По прежним их требованиям теперь соглашаться причин мало.

Я услышал только начало распоряжений. Бельский вывел меня в сени, оставив государя с дьяками. Сам я собирался ехать к Ивану и в Лукино; Замойскому предстояло остаться здесь, пока посольские люди переписывались с Баторием.

На лестнице Богдан остановился.

— Прежняя грамота где?

— В Лукине, у Матвея.

— С нее список снимешь. Для придачи понадобится. Матвея покуда там оставляю, понадобится мне — пришлю. С хозяйством своим теперь справляйся, государь дал на что.

Он подозвал проводника и велел отвести меня за пожалованием. Я пошел следом, стараясь запомнить, к кому еще предстоит обратиться по земельному делу.

Серебро выдавали после полудня. Считали мелкую монету, раскладывали передо мной кучками. Я сидел напротив, проверял счет и все время думал о Лукине. Десяток монет уходил в кучку, и к прежним задумкам прибавлялось что-нибудь еще: починка крыши, хорошие ясли, запас овса. Пришлось остановить себя и сосредоточиться на выдаче.

Про угодья объяснили отдельно: прежнее владение сверят с записями, свободную землю укажут и отведут. Пока следовало привезти список с грамоты. Я попросил назвать человека, к которому потом являться, и записал имя. Разбираться, к чьему столу меня отправляли месяц назад, совсем не хотелось.

На постой вернулся к вечеру. Алеша увидел узел с серебром и поднялся навстречу, позабыв про миску.

Мы разложили деньги в несколько свертков. Часть оставил на дорогу, остальное убрал поглубже. Назвав сумму, я посмотрел на Алешу. Тот сперва переспросил, потом улыбнулся так широко, что я рассмеялся сам.

— Завтра к царевичу едем, — сказал я. — А там, если отпустит, в Лукино. Поглядим, что Матвей за это время сделал.

Перед сном достал старый расчет расходов на первого покупного коня. На свободном месте приписал несколько строк о кобылах. Считать будем вместе с Матвеем; пока я хотел убедиться, что теперь хотя бы начало нам по средствам.

До слободы добрались за три дня. Я узнал дорогу раньше, чем показались знакомые постройки, и невольно поторопил коня. Алеша ехал рядом, ведя гнедого, поглядывал на меня и улыбался. Ему тоже хотелось поскорее попасть на свой двор.

У ворот я отправил его к конюхам. Жеребцу следовало выделить отдельное место; остальное парень мог устроить сам. С вещами пока велел подождать: сперва требовалось найти Зюзина и доложить о возвращении.

Тот встретился по пути. Выслушал, оглядел меня с головы до ног и спросил о пожаловании.

— Получил тридцать рублей. К Лукину еще угодий прибавят.

— Добро. Теперь умойся и к Ивану ступай. Он про тебя каждое утро спрашивает.

Я вернулся туда, где прежде спал. Лавка у стены стояла на месте, под ней обнаружилась моя старая сума. Развязав дорожный узел, я вдруг понял, как устал перекладывать из него одни и те же вещи. Хотелось развесить одежду, убрать сапоги, хотя бы несколько дней просыпаться здесь.

Умыться успел, переодеться тоже. Пока поправлял пояс, пришли от царевича.

Иван встретил меня стоя. Я поклонился, он подошел ближе и осторожно взял за запястье.

— Рука как? В письме у тебя сказано, ехать можешь. Потом привезли отписку, что саблей рассечена.

— Зажила почти. Повязку еще ношу, чтобы рукавом не тереть.

Он попросил показать. Развязывал я сам, пока Иван отодвигал к свету лавку.

— Садись. Зачем стоишь?

Я сел, положил руку на колено. Царевич разглядел свежий рубец, спросил, глубоко ли порезало и кто перевязывал. Я рассказал про Игната и про Алешу, который возился со мной всю дорогу.

— Парень у тебя способный, — заметил Иван. — Зюзин сказывает, конюхам все объяснил, нового жеребца сам поставил.

Мне было приятно это слышать. Пока я гордился учеником, царевич достал список с псковской отписки. Там стояли имена участников захвата.

— Отец прислал, — пояснил он. — Я сперва краткую весть получил, потом эту. Ты про Игната прежде писал. Он тот, у кого товарища ранили?

Иван помнил и Власа, и наш выход к хлебному обозу. Я рассказал, что раненый поправляется, а остальные остались в Пскове. Царевич слушал внимательно; только один раз вернулся к моей руке, будто хотел еще что-то спросить и передумал.

Потом приказал принести еды.

— С конями тебя отпускал, — сказал он, пока расставляли миски. — Думал, Шуйский примет и обратно пошлет.

— Людей для службы оставили. Наш отряд при голове был, я с ним ходил.