На первых же верстах выяснилось, что перевязь для дальней езды годится плохо. Стоило коню оступиться, как сверток у седла задевал локоть. После третьего раза Алеша подъехал ко мне и протянул руку.

— Дай перевяжу. Положу с другой стороны, там ничего мешать не будет.

Он спешился, переставил суму, проверил подпругу. Гнедой тем временем потянулся к моему коню. Алеша коротко прикрикнул на него, отвел голову и закончил работу. Прежде он в такой возне непременно позвал бы меня; теперь сам нашел, что поправить.

Из Пскова мы вышли четырнадцатого мая. В первые дни я надеялся добраться до Москвы поскорее, потом оставил эти расчеты. На знакомой дороге местные проводники показывали нам обходы: где размыло берег, где снесло настил. Перед каждой остановкой начальник караула отправлял людей узнать о корме и ночлеге. Лишний час в седле переносили легче, чем постой, на котором лошадей нечем было накормить.

Замойского и его спутников всю дорогу охраняли те же служилые. Местные люди провожали нас от одного селения до другого, иногда давали всадников в помощь. Вечером начальник пересчитывал своих, назначал караульных и только после этого садился есть.

Я на постоях чувствовал себя нахлебником. Алеша снимал вьюки, водил коней, таскал воду, а я выбирал лавку и осторожно вытягивал ноги. Однажды потянулся помочь ему с тяжелой сумой и содрал присохшую к ране повязку. Парень увидел кровь, оставил работу и полез за тканью.

— Ты бы сказал, я сам снял бы. Там ремень зацепился.

Пришлось признать, что помощи от меня вышло мало. Алеша подержал воду, пока я приводил руку в порядок, затем помог перевязать заново. К моим указаниям прислушивался внимательно, особенно когда объяснял, где туже завязывать опасно. В другой раз справился почти самостоятельно.

Через несколько дней мы распределили работу так, чтобы мне оставалось занятие по силам. Я разбирал дорожные припасы, чинил мелкую сбрую, следил за жеребцом. Под седло его пока берегли. Алеша проводил гнедого по двору, я смотрел на движения, потом ощупывал ноги. Дорогу конь переносил хорошо и к мерину ученика привык. Однажды заметил потертость от недоуздка; к следующему утру Алеша нашел у возчика обрезок кожи и сам подшил ремень.

На постоях Замойскому отводили отдельное помещение и ставили у двери караул. Толмача звали часто. Пленник расспрашивал о пути, просил передать свои обращения русскому государю, выяснял, что стало с людьми, захваченными вместе с ним. Ссор с охраной я ни разу не слышал.

Под конец мая меня вызвали в избу, где остановился начальник караула. Он сверял опись гетманских вещей и хотел уточнить, при ком находилась дорожная сума во время захвата. Замойский сидел тут же, у окна. Вымытый, в чистой одежде, с аккуратно подстриженной бородой, он выглядел старше и спокойнее, чем возле телеги. На руке, которой держал саблю, еще виднелись ссадины.

Пока я отвечал, толмач объяснял ему сказанное. Затем заговорил гетман.

— Просит дозволить письмо к королю, — перевел толмач. — Сообщить, что жив, находится под стражей и его везут к Москве. Письмо готов показать начальнику.

Тот выслушал и велел сидевшему за столом служилому записать просьбу.

— Государю подадим вместе с прочим. На дороге гонцов от пленного посылать мне не приказано.

Замойский уточнил, можно ли отправить человека с нашим провожатым. Начальник провел ладонью по лицу. С утра он разбирался с переправой, потом с кормом; теперь ему предлагали распорядиться судьбой королевского письма.

— Что под моей рукой, за то отвечу. О твоем посланном государь решать будет. До Москвы осталось меньше, чем прошли.

Толмач перевел. Гетман посидел молча, затем обратился ко мне. Он спрашивал, стану ли я рассказывать царевичу о его пленении.

— Если спросит, расскажу.

— Пан просит засвидетельствовать и то, как с ним обходились после захвата. Своих людей возле него осталось мало, они тоже пленники. Твоему слову поверят.

Я посмотрел на начальника караула. Тот слушал, не вмешиваясь.

— О том, что видел, скажу. В дороге с ним обходились по чину, он приказания исполнял. За все время отвечать не могу, я при нем постоянно не стоял.

Замойского такой ответ, кажется, устроил. Он попросил бумагу и чернила: хотел приготовить обращение, чтобы в Москве сразу передать государевым людям. Начальник разрешил, а мне велел идти.

Во дворе Алеша ждал возле корыта. Гнедой пытался оттеснить его к ограде, парень упирался плечом и терпеливо отводил морду. Я постоял рядом, пока жеребец успокоился, затем мы вместе пошли ужинать.

После разговора с пленником снова вспомнился предстоящий прием. Грозный, вероятно, захочет услышать все с самого начала. Я попробовал восстановить схватку: где стоял Игнат, когда подбежал Никифор, откуда подошел голова. До ранения помнил отчетливо; потом некоторые мгновения путались. Выдумывать связный рассказ ради царского одобрения было опасно. Придется сказать, где видел сам, а где после узнал от товарищей.

Я надеялся на пожалование и стесняться этого перед собой причины не находил. В Лукине требовались деньги, нужны были кобылы, корм, работа плотника. Получить хорошего жеребца посчастливилось, теперь следовало устроить ему достойное содержание. В уме набиралась сумма, от которой становилось досадно: я еще серебра не получил, а потребности хозяйства помнил наперечет.

По ночам то и дело просыпался, задев рукой стену. В такие минуты вспоминал прежний царский расспрос. Там приходилось следить за каждым словом и ждать, позволит ли государь договорить. Теперь я ехал свидетелем победы, однако привычка опасаться Грозного от этого никуда не делась.

К концу мая потеплело. Повязку носил тонкую, сам застегивал кафтан и почти обходился без Алешиной помощи. Парень по-прежнему вставал раньше и готовил наших лошадей. Я перестал вскакивать вслед за ним, когда видел, что он управляется.

В Москву вошли в первых числах июня. На назначенном дворе Замойского принял другой начальник. Сверили бумаги, вещи, число привезенных людей. Наш старший дождался окончания приема и отпустил нас устраиваться на постой.

Алешу с лошадьми определили на двор, где держали коней приезжих служилых. Я отнес вещи в избу, собираясь вымыться и отдохнуть, когда за мной пришел человек Бельского.

Богдан встретил в сенях, внимательно осмотрел руку.

— Верхом доехал — перед государем выстоишь?

— Выстою. Рана заживает.

— Тогда умойся, переоденься. Завтра с утра приходи ко мне. Обе отписки Шуйского государь получил, о взятии гетмана знает. Тебя желает сам расспросить.

Он велел своему человеку подыскать мне целый кафтан. Я поблагодарил и вернулся к Алеше готовиться к завтрашнему приему.

Бельский сам поправил на мне пояс, кафтан сидел мешком, зато закрывал порванный рукав и повязку. Я хотел возразить, что и в своем мог бы предстать перед государем, потом передумал. Богдан хлопотал молча, на ходу, и спорить с ним из-за одежды было бы глупо.

У двери пришлось подождать. Из покоев доносился голос дьяка; слов я не разбирал. Когда нас позвали, Бельский вошел первым и показал, где остановиться.

Грозный сидел за столом, держа раскрытый лист. Я поклонился. Царь дочитал, передал бумагу дьяку и подозвал меня.

— Расскажи, Сухой, как гетмана удержали. Шуйский пишет, возле мельницы взяли, а сам он туда с людьми пришел.

Я начал с дороги к амбарам. Государь слушал, иногда останавливал вопросом. Его занимало, почему Замойский попал на тесный проезд, где находилась охрана, много ли всадников успело уйти. Пришлось сразу признаться, что всех бегущих я видеть не мог: сначала стоял за телегой, после захвата мне перевязывали руку.

— Стало быть, часть ушла? — уточнил царь.

— Ушла, государь. И на обратном пути наших неприятельские разъезды видели.

— В Острове сколько осталось?

— Мне того знать не довелось. Князь Иван Петрович разъезды посылал, у него сведения должны быть.

Дьяк подал второй лист. Грозный пробежал глазами несколько строк, вернул бумагу и снова посмотрел на меня. Я порадовался, что удержался от догадок. Чужая отписка все равно лежала перед ним; стоило приврать, и дальше он слушал бы иначе.