Толмач обернулся.

— Пан гетман желает знать: ты ли царевичев Сухой, которого требовали выдать после смерти папского посланника?

Пришлось ответить. Забавно все-таки: переписку обо мне гетман читал, а узнать сумел лишь по имени. Под амбаром мы оба были слишком заняты.

Замойский выслушал перевод. Взглянул на мою руку, после — на караульного начальника. Его следующий вопрос касался охраны и дороги к государю. Начальник объяснил, что отвечает за него перед воеводой, затем повел дальше. На меня пленник больше не смотрел.

Шуйский встретил меня возле стола, где подьячий сушил свежую запись.

— К государю поедешь, Сухой. С пленным. Нужен человек, который сам брал и все расскажет.

Я прижал локоть к боку.

— Руку поберегут, — продолжил князь. — Караул другому поручу. Готовься, через несколько дней отправим.

Отправку назначили на четырнадцатое мая. Накануне я сам натянул сапоги и застегнул кафтан; Алеше осталось помочь с перевязью. Руку берегли все, кто попадался поблизости. Фома отнял у меня даже пустое ведро, хотя нес я его в правой.

На конском дворе оставалось достаточно работы. За подозрительными трофейными животными присматривал пожилой конюх. Перед отъездом я зашел к нему, посмотрел рыжую, спросил про корм. Она похудела, однако к сену тянулась охотнее. Остальных пока следовало держать здесь же.

Конюх проводил меня до двери.

— Ты воеводскому человеку скажи, чтоб раньше времени их отсюда не забрали. Вчера двое приходили, мерина требовали. Я-то им кто?

Пришлось идти к Григорию Никитичу. Он выслушал и послал своего человека предупредить на дворе: трофейных коней до отдельного распоряжения оставляют у конюха. Тот проводил служилого взглядом, потом запер ворота и вернулся к кормушкам.

Алешу я застал за укладкой сум. Он пытался пристроить к седлу все полотно, которое добыл для моей руки, и сердился, когда сверток сползал.

— Часть в другую суму убери. Мне столько за один раз не понадобится.

— А если в дороге промокнет?

— В кожу заверни и под запасной кафтан сунь. У меня там сухо.

Парень переделал. Я сел рядом, разобрал дорожный запас. Награду назначит государь; пока следовало рассчитывать на серебро, оставшееся в кошеле. Гнедому требовались корм и хороший постой. На него я деньги отложил первым делом.

Фома пришел проверить наши вьюки. Прошелся вокруг жеребца, поправил ремень на недоуздке и спросил, кому я его дома доверю.

— Матвею. Он с конями умеет.

— Сразу к кобылам пусть не пускает. Этот у нас возле ограды так взыграл, чуть жерди не вышиб.

— Где стоял? С кем рядом?

Мы отвели гнедого подальше от прохода. Фома погладил его под гривой, вытащил застрявшую в шерсти соломинку.

— Хороший тебе достался. Дома, поди, и войну забудет.

— Сперва бы довести.

— Доведешь. Алешка у тебя старательный.

Алеша услышал, покраснел и принялся расправлять подстилку под моим седлом.

Игнат заглянул после обеда. От Власа принес поклон и просьбу: если будем у человека, который берется чинить сапоги служилым, напомнить о его заказе. Распоротый сапог тот жалел едва ли меньше ноги.

— Сам сходить хотел, — сказал Игнат. — Я его усадил. Еще рана расходится, а он к двери ладит. Боится, кожу на другой сапог пустят.

— Значит, жить собирается.

— Собирается. Тебя увидеть хотел, да я сказал, отдыхать тебе надобно.

Я обещал зайти утром, если отпустят вовремя. Игнат присел, вытянул ноги. Несколько минут мы молчали, глядя, как Алеша возится с сумами. Потом он спросил, страшно ли мне к государю.

Врать Игнату после амбара было неловко.

— Страшно. В прошлый раз под караулом привезли. Теперь вот сам при карауле еду.

— Нынче за службу спросит. Скажешь, как было.

Игнат потрогал пальцем подсохшую рану у скулы и поднялся.

— Ты, если обратно пошлют, к нашему двору приезжай. Найдешь нас.

Я ответил, что найду. Со стороны ворот шел посыльный, спрашивая Сухого. Я сперва подумал о хозяйстве: что-то случилось в Лукине.

Увидев печать царевича, попросил Алешу принести нож.

Письмо начиналось с известия о родах. Елена Ивановна третьего мая благополучно разрешилась сыном. Мать с младенцем живы. Я прочитал эти строки дважды, потом нашел день написания: четвертое мая. Девять суток в дороге.

Посыльный просил подтвердить, что доставил в сохранности. Я слушал, вспоминая ноябрьскую ночь. В покоях было жарко от печи, возле постели толпились люди, Иван пытался приподнять голову. Я держал его за плечо и уговаривал лежать спокойно. Он сердился: ему требовалось идти к отцу.

Я сел на край лавки. Посыльный осекся, решил, что принес дурную весть, и стал торопливо уверять: когда он выезжал, во дворе все было благополучно.

— Добрая весть, — сказал я. — Ты поешь с дороги. Сейчас ответ приготовлю.

Он с облегчением ушел за Алешей. Я дочитал письмо.

Иван сообщал, что Елена слаба после родов, возле нее постоянно находятся женщины. Сына ему дали подержать, и тот все время кричал. Об этом царевич написал собственной рукой, между строк, тесно и с помаркой. Наверное, дополнил, когда принесли подписывать. Я провел пальцем рядом с припиской и рассмеялся.

Иван, который возмущался, когда я заставлял его слезть с коня и отдохнуть, теперь стоял над заходящимся младенцем. Мог позвать сколько угодно слуг, приказать принести все, что есть на дворе, — и все равно ждать, пока сын угомонится у матери.

Дальше он расспрашивал о псковской службе. Когда вернусь, сколько коней осталось здоровыми, дошли ли прежние письма. Про Замойского здесь, конечно, ничего не было: до боя оставалось четыре дня.

Царевич велел по возвращении явиться к нему, как только отпустит государь. Елена желала меня видеть. В конце приписал про Аксинью: она справлялась, пришла ли от меня весточка, и просила передать поклон.

Я вдруг почувствовал, как соскучился. Захотелось увидеть ее у крыльца, услышать, что она скажет про мою руку. Наверняка сперва станет браниться, а потом примется разглядывать перевязь. Я поймал себя на том что улыбаюсь во всю ширину рта.

В ответе я поздравил Ивана, сообщил об отправке. О гетмане написал коротко: подробную отписку везут от Шуйского, сам расскажу при встрече. Рану тоже упомянул. Представил, что до Аксиньи дойдут рассказы о залитой кровью руке, и добавил, что пальцы целы, верхом ехать могу.

Ей приготовил отдельную записку. Написал, что возвращаюсь и очень хочу ее увидеть. Прочел, хотел что-то прибавить, затем сложил лист.

Для Матвея передал через царевичев двор известие о жеребце. Просил приготовить место, а с крупными расходами погодить: после государева разбора станет ясно, когда попаду в Лукино.

Утром мы с Алешей успели зайти к Власу. Он спал, подложив под поврежденную ногу свернутую одежду. Будить его я запретил; отдал сидевшему рядом человеку немного дорожного мяса и попросил передать поклон от нас обоих.

Конвой собирался у ворот. Григорий Никитич привел меня к начальнику, назвал Алешу, показал наших коней. Запечатанную воеводскую отписку тот убрал при нас. Мне отвели место позади пленника, рядом со служилыми, которые знали дорогу.

Замойский вышел под охраной. На нем был чистый кафтан, у виска виднелась ссадина. Он выслушал толмача, посмотрел на приготовленную лошадь и сам подтянул подпругу.

Фома помог мне сесть. Алеша устроился на своем мерине, взял гнедого в повод. Я еще раз проверил, хорошо ли убрано письмо царевича, и тронул коня вслед за передними.

У ворот пришлось остановиться, пропуская подводу. Замойский оказался шагах в десяти от меня. Сидел прямо, смотрел на дорогу. Возле него держались караульные; один подал ему забытые рукавицы.

На этот раз к Грозному везли его. Я осторожно переложил повод в правой руке и поехал следом.

Глава 17

За городом пришлось придержать коней. В глубокой колее застряла подвода, возчики подсовывали под колесо жерди, а мы ждали, пока они освободят проезд. Замойский сидел в седле, опустив поводья на луку. Двое караульных держались по бокам, остальные растянулись вдоль дороги. Я остановился следом и попытался поудобнее устроить раненую руку.