— Отняли саблю! Хватит!

Служилый опустил руку, нагнулся и помог скрутить пленнику запястья. Никифор отвалился в сторону, хватая воздух ртом. У него под глазом наливалась припухлость. Я хотел спросить, цел ли он, и только тогда заметил, что с моего рукава капает.

Левая ладонь была скользкой. Рассеченную ткань я отодвинул правой рукой и увидел рану на предплечье. Пальцами пошевелить смог. Это немного успокоило; смотреть, насколько глубоко прошел клинок, здесь было некогда.

Возле амбара снова стреляли. Игнат поставил двух людей при пленном, остальных вернул к настилу. Мне пришлось помогать Никифору оттаскивать раненого под стену. Я взялся здоровой рукой за ворот, Никифор подхватил ноги. Перенесли, уложили на снятый кафтан. Только после этого кто-то сунул мне полосу холста.

Пленник сидел у колеса. Лет сорока, крепкий, с короткой бородой; даже связанный, он продолжал распоряжаться. Одному из своих, которого привели следом, велел что-то так резко, что тот оборвал жалобы.

Потом повернулся к Игнату и несколько раз повторил требование привести воеводу.

Григорий Никитич подъехал, когда возле канавы начали собирать раненых. Выслушал Игната, посмотрел на пленника. Подозвал дозорного, бывшего с нами у мельницы. Тот шагнул ближе, всмотрелся и снял шапку.

— Что? — спросил голова.

Ответа я расслышать не успел. Мне затягивали повязку, и пришлось отвернуться, чтобы вытерпеть боль. Когда снова посмотрел к телеге, возле пленного стояли четверо наших.

Игнат присел рядом.

— Сухой, гетмана взяли. Замойского.

Я перевел взгляд на человека у колеса. Всего несколько минут назад меня занимало, успею ли я убрать руку из-под его сабли.

— Тот признал?

— Признал. Голова еще дознаваться велел.

Из-под края повязки выступила кровь. Я прижал к ней ладонь, а Игнат поднялся, чтобы найти человека, который умел перевязывать лучше него.

К вечеру рука разболелась. Сидел под амбарной стеной, прижимая к боку перевязанное предплечье, и убеждал себя, что пальцы двигаются, крови потерял немного, а значит, жаловаться пока рано. Потом стало знобить. Пришлось попросить у Фомы кафтан и признаться, что сам затянуть завязки я сейчас вряд ли сумею.

Он укутал меня, дал напиться, принес хлеба. Есть захотелось так, что я съел все, оставив ему одну корку. Фома даже обрадовался.

— Коли ешь, поправишься. У нас на дворе один после раны трое суток крошки в рот не брал, вот с ним намучались.

— Воды еще принеси.

Я попросил помочь разрезать рукав: к вечеру руку распирало, и ткань пришлось ослабить.

Гетмана держали в уцелевшей избе возле мельницы. К нему привели нашего первого пленного, того самого распорядителя в буром кафтане. Он увидел сидевшего у стола человека и сразу попытался заговорить с ним. Караульный остановил, велел отвечать толмачу. Толмач разбирал отобранные у его людей бумаги: среди них были письма к гетману и распоряжения с его печатью. Потом в избу вошел служилый из другого отряда: прежде его посылали к неприятелю с воеводскими грамотами.

Я видел, как Григорий Никитич вышел с ним на крыльцо. Они поговорили, голова подозвал гонца. Тот получил короткий наказ, вскочил в седло и уехал к Пскову.

Игнат принес мне вести, пока Фома собирал наших коней. Сомнений больше не оставалось: взяли Яна Замойского, великого коронного гетмана. Вместе с пришедшими от Острова людьми он собирался осмотреть передовой стан. Когда начался бой, попытался вернуть своих к мельнице, а потом вывести обоз.

— До настила бы добрался, ушел, — сказал Игнат. — Там дорога сухая.

Он потер щеку, рассеченную возле скулы. Я только сейчас заметил эту рану. У Никифора заплыл глаз, один из наших стоял, опираясь на обломок оглобли.

Наутро двинулись назад. Захваченные возы задерживали нас, раненых везли медленно. У одной подводы пришлось сменить лошадь; я попробовал помочь, и голова отправил меня обратно в седло.

— С тебя на сегодня хватит. Люди управятся.

Остров оставался у неприятеля. Сторожевые видели на дороге отступивших всадников; те собирались в группы, забирали своих раненых. Григорий Никитич велел держать пленных в середине и останавливаться только вместе со всем отрядом. За новым добром никого с дороги не отпускал.

В Пскове нас ждали. Замойского сразу увели на отведенный двор. Мы с Игнатом и Никифором сели возле воеводского крыльца, пока Григорий Никитич докладывал. В избе долго переговаривались, несколько раз вызывали служилых, ходивших с другими отрядами.

Никифор вытащил из-за пазухи погнутую пряжку. Повертел, стал счищать ногтем засохшую грязь.

— Гетманова, — пояснил он. — Когда с коня тянул, пояс порвал.

— Зачем тебе? — спросил Игнат.

— Покажу, трофей.

Он посмотрел на меня, отвел глаза и спрятал пряжку обратно. Через некоторое время все-таки спросил:

— Ты как воеводе сказывать станешь?

— Как было. Ты за пояс его взял, Игнат с другой стороны. Я оружие отнял.

— Коня ты остановил, — добавил Никифор. — Про то скажи. Только и про меня упомяни. Мне к осени хозяйство поднимать, дома одни бабы остались.

Игнат хотел что-то ответить, однако нас позвали внутрь.

Шуйский сперва расспросил о самом захвате. Где стояла телега, откуда подошел гетман, сколько людей его прикрывало. Пришлось пройти все заново, от ухода Григория Никитича на луг до пленника у колеса. Когда я дошел до раны, Никифор вмешался:

— Тут я его за пояс и схватил, князь. А то еще бы ударил.

Он положил перед подьячим свою пряжку. Тот посмотрел на нее, потом на воеводу.

— Запиши, — велел Шуйский. — Всех, кто брал, по именам. Григорий Никитич подтвердит.

Мне тоже нашлось что добавить. Игнат распорядился держать проезд, наши у амбара отбили охрану, Фома привел коней. Я назвал тех, кого видел. Подьячий переспросил имена и записал. Свою часть рассказа я попросил прочесть вслух: хотелось знать, что именно отправят государю.

Шуйский велел составить подробную отписку Государю. О пленнике распорядился отдельно: караул удвоить, посетителей допускать по его слову, всякого прибывшего от неприятеля вести прежде к нему.

— Станут сулить за гетмана серебро — слушать у меня будут, — сказал он. — Государь решит, что с него взять. Чтоб никто своих торгов не затевал.

После полудня мне наконец позволили вернуться на конский двор. Алеша встретил у ворот, посмотрел на перевязь и принялся расседлывать моего коня с таким усердием, что пришлось попросить его поберечь пряжки. Расспрашивать при людях он стеснялся. Зато, едва остались вдвоем, потребовал показать руку.

— Потом. Сперва воды согрей и полотно найди.

Он побежал исполнять, а я опустился на лавку. Своей постели ждал с той минуты, как нас подняли в лесу. До нее оставалось пять шагов, и я все никак не мог заставить себя встать.

На следующий день Григорий Никитич привел меня к захваченным лошадям.

— Воевода конем тебя жалует. Из этих выбирай.

Я переспросил, себе ли.

— Тебе сказано. Содержать сумеешь?

Тут даже рука на время перестала беспокоить. Содержать хорошего жеребца я бы сумел. Пришлось бы потесниться в расходах, написать Матвею, приберечь лучшие сенокосы — со всем этим я охотно соглашался.

Выбрал темно-гнедого. Пока другие присматривались к рослому серому, попросил провести гнедого по двору. После переходов тот осунулся, под седлом натер холку, зато шел ровно и позволял трогать ноги. Попросил Алешу приподнять губу, осмотрел зубы. Жеребец был в полной силе; если оправится как следует, в Лукине ему найдется дело.

Григорий Никитич дождался моего решения, подозвал человека с записью. Тот отметил, какую лошадь отдали Сухому.

Алеша повел жеребца на наш двор. Я шел рядом и думал, сколько пришлось бы отдать за такого коня на торгу. Захотелось поскорее показать его Матвею. До собственных жеребят еще далеко; зато теперь было с чего начинать.

У воеводы меня снова ждали к вечеру. Пока стоял у двери, по сеням провели Замойского с караульными и толмачом. Один из служилых окликнул меня по прозвищу. Гетман остановился и негромко спросил о чем-то сопровождавшего.