Ждать пришлось долго. Я успел пожалеть, что заранее вытащил саблю: рука устала, клинок девать было неудобно. Когда послышались копыта, Игнат тронул меня за плечо. Первого всадника следовало пропустить на наш берег. Бурый кафтан ехал вторым.

Все случилось гораздо быстрее, чем я успел испугаться. Дозорный бросился к переднему, схватил его за руку; возле воды кони сбились, третий всадник развернулся. Я вцепился в пояс нужного нам человека. Он ударил меня сверху по голове рукоятью, попал по шапке и тут же потянулся за саблей. Игнат подоспел с другой стороны, мы стащили его в воду.

Пленный барахтался, захлебывался, пытался встать. Пока я удерживал его плечи, Игнат отнял оружие. Позади кричали, по дороге удалялся топот. Последнего из охраны упустили.

— Поднимай! — приказал Игнат. — Уходим, сейчас сюда сбегутся.

Переднего всадника ранили в бедро. Его перевязали наспех, посадили на коня и повели с собой. Наш язык шел пешком, оглядывался и все повторял что-то о суме. Дозорный снял ее с седла и понес сам.

У своих я первым делом вылил из сапог воду. Григорий Никитич даже присесть толком не дал: бежавший охранник должен был привести погоню. Коней вывели, пленников посадили в середину, к Пскову пошли другой дорогой.

На расспросе наш мельничный распорядитель сперва просил сохранить бумаги. Из сумы их достали мокрыми; подьячий осторожно разложил листы возле окна. По словам пленного, там было записано, сколько хлеба он принял и кому выдал. За пропажу припасов с него потребуют ответа.

Толмач пересказал это Шуйскому. Воевода взглянул на разложенные листы.

— До хлеба дойдем. Спроси, когда Замойского видел.

Оказалось, за два дня до нашего нападения, в Острове. Гетман велел готовить подводы и корм для выхода. Часть людей стояла возле мельницы, других ожидали с обозом. Пленный знал, кому отпущен хлеб, где следует сменить лошадей, какие возы задержались. На вопрос о числе войска стал перечислять людей своего двора и сбился.

Шуйский остановил толмача. Потребовал показать, где стоят ожидающие подвоза отряды, и велел сверить названия с донесениями разъездов.

Потом нас отпустили. Игната вызывали еще дважды; мне хватало работы на конском дворе. За несколько дней к Пскову подошли новые служилые люди. Одних разместили рядом с нами, других отправили дальше, на постой. Конюхи ругались из-за сена, повара — из-за лишних ртов. Григорий Никитич вечерами проверял, кто прибыл и на каких конях.

Седьмого мая он застал меня возле кузницы. Игнат стоял рядом с ним, держа под уздцы оседланного мерина.

— Собирайся, Сухой. Нынче выходим. У мельницы их еще порознь застанем.

Он велел взять хлеб на два дня. Игнат должен был снова вести нас знакомым лесом.

К рассвету я перестал чувствовать ноги ниже колен. Ночь провели в лесу: костров разводить запретили, спали урывками, по очереди придерживая чужих коней. Игнат растолкал меня, когда над верхушками елей посветлело.

— Вставай. Наши к мельнице пошли.

Пока подтягивал подпругу, впереди выстрелили. Потом еще раз, ближе. Лошадь повела ушами, повернула голову к дороге. Я проверил, легко ли выходит сабля, и занял место следом за Игнатом.

Григорий Никитич держал нас в лесу, пока возле мельницы шел бой. Между стволами мелькали люди, от ручья доносились крики. Один всадник проскакал к голове, показал назад. Только после этого мы двинулись.

От мельничного двора дорога уходила к Острову через широкий луг. Ближе к лесу от нее ответвлялась колея к двум заброшенным амбарам. Этой колеей мы возвращались с пленными; теперь Игнат вел по ней отряд, чтобы выйти неприятелю сбоку. За амбарами лежала канава с водой, через нее был переброшен настил. Если занять этот проезд, бегущим от мельницы пришлось бы сворачивать на мокрый луг.

Впереди показались наши. Они теснили неприятеля от двора, ловили вырвавшихся лошадей. По дороге уходили две подводы, за ними бежал человек с пищалью. Казалось, еще немного — и нам останется только собрать брошенное.

На лугу показались новые всадники. Ехали они со стороны Острова; передние сразу повернули к мельнице. Люди, которых наши гнали от ограды, увидели помощь и стали останавливаться. Возле дороги собралась плотная группа. Кто-то размахивал шапкой, возвращая бегущих, двое всадников разъезжали между ними с обнаженными саблями.

— Игнат, к амбарам! — велел голова. — Проезд держи. Остальные за мной!

Нас осталось с десяток. У настила поперек колеи стояла телега с мешками; возчик бросил ее, успев выпрячь лошадь. Верхом между оглоблей и канавой было тесно. Игнат спешился, велел отвести коней за амбар и поставил двоих с пищалями у угла. Меня с Никифором отправил к телеге.

Я проверил, как лежат колеса. Телега накренилась, правое увязло по ступицу. Сдвинуть ее вдвоем мы бы за день не смогли. Оставили как есть и присели за мешками, высматривая дорогу.

Отсюда бой был виден кусками. По лугу шли наши всадники, навстречу им стреляли. Один конь остался без седока и долго кружил у канавы, пока его поймал служилый. У мельницы горела крыша навеса. Дым относило к лесу, и временами он закрывал все, кроме верхушек деревьев.

Рядом с Никифором я чувствовал себя немного увереннее. Тот успел набрать пригоршню сухой земли, натер ладонь, снова ухватил саблю. Посмотрел на мой клинок.

— Рукоять оботри. Вспотеешь — провернется.

Я провел ладонью по полам. Хотелось спросить, часто ли он вот так стоит и ждет, когда на него поедут. Промолчал. Ему сейчас собственных мыслей хватало.

С дороги к нам свернули пятеро. Передний заметил телегу, придержал коня, за его спиной подняли пищаль. Игнат выстрелил первым. Всадник качнулся, остальные подались назад; в тот же миг с луга на них налетели люди Григория Никитича.

У канавы началась свалка. Я видел лица совсем близко, слышал, как человек пытался вдохнуть после удара. Чужой конь встал перед телегой на дыбы, и мы с Никифором отшатнулись под амбарную стену. Кто-то перерубил повод, схватил всадника за кафтан. Лошадь вырвалась и пронеслась мимо нас по настилу.

За первой группой появилась другая. Эти держались возле человека в темно-красной одежде. Он показывал саблей в сторону дороги, сердито окликал проезжавших. Его спутники пытались собрать людей вокруг себя, однако с луга подходили наши, а возле мельницы неприятеля теснили дальше.

Двое из охраны ударили на служилых у канавы и пробились к настилу. За ними проскочил третий. Начальник поехал следом, оглядываясь на оставшихся. Его конь сунулся в тесный промежуток между телегой и оградой амбара, поскользнулся на размятой земле и встал поперек.

Всадник развернул его, пытаясь вернуться. Позади бились другие кони. Наши наседали с обеих сторон, и он оказался зажат возле телеги, в нескольких шагах от меня.

— Этого бери! — крикнул Игнат. — Живого!

Я видел, как начальник ищет, куда протиснуться. Еще мгновение — и он пустит коня прямо на нас. Отскочить было куда, удержать потом проезд — вряд ли. Пока всадник повернулся к Игнату, я шагнул к лошадиному плечу, ухватил узду и потянул голову в сторону телеги.

Жеребец всхрапнул, попробовал вырваться. Я удержал его, упершись ногой в колесо. Всадник заметил меня и ударил сверху.

Поднять саблю успел, закрыться целиком — опоздал. По левой руке обожгло, повод выскользнул из пальцев. Я отступил, ожидая второго удара. Его сорвал Никифор: навалился на всадника сбоку, схватил за пояс. Игнат подскочил с другой стороны и потянул за плечо.

Начальник свалился между ними, продолжая держать саблю. Ударил Никифора локтем, вцепился в Игната. Меня он встретил поднятым клинком. Я прижал его оружие своим, а Никифор всем весом навалился ему на руку. Когда саблю удалось вырвать, я отшвырнул ее за телегу.

Кровь противников была у пленника на щеке, своя же проступала возле уха. Он дышал часто, упирался каблуками, пытаясь высвободиться. Подбежавший служилый замахнулся на него.

— Держим! — заорал Игнат.

Я выставил ладонь навстречу поднятому оружию.