Я попросил прочесть все еще раз. Гаврила терпеливо слушал вместе со мной, лишь однажды поправил срок, в который должен был дать ответ о продолжении дела. Подпись я поставил.

Зюзин отодвинул бумаги, освобождая место.

— Теперь свои отсчитывай.

Два рубля в мелком серебре я заранее приготовил. Пока пересыпал монеты, вспомнил, как согласился возмещать царевичу потерю из жалованья, если гнедой останется хромым. Тогда на кону стояли чужие деньги. Сегодня я отдавал заработанное сам и по собственной воле.

Гаврила внес обещанное, часть сразу отсчитали мастеру. Тот пересчитал плату, убрал за пазуху и спросил, когда сможет взять первую подводу. До этого он несколько раз порывался уйти по делам. Теперь сам задерживал нас вопросами о работе.

Зюзин дождался, пока он выйдет, и отвел меня к окну.

— За Матвея Богдану Федоровичу напишем. Пока там старый уговор держи. Если велят ему воротиться, сперва мне скажешь. Царевич знает, что тебе человек нужен.

Большего обещать он не стал. Я поблагодарил.

Наутро Зюзин разыскал меня в конюшне и попросил осмотреть четырех лошадей, приведенных с другого двора. Я сперва решил, что дело касается царевичевых выездов, и спросил, кому подбирать верховую.

— Осмотри, потом скажу. Особенно буланую. Хвалят ее очень.

— Продавать хотят?

— Отдать хотят. Оттого и прошу посмотреть.

У ворот конюх уговаривал буланую подойти ближе к стене. Та косилась на сани с пустыми бочками. Когда возчик тронул, она отступила и прижала хвост.

Лошадь шла спокойно, ноги крепкие, шерсть вычищена на совесть. При седловке я нашел старую потертость от подпруги.

— Под кем ходит?

Конюх назвал человека, которого я знал по двору, и стал уверять, что тот ею доволен.

— А далеко ездил?

— По слободе, Государь, ездил. И за слободу.

Я попросил Алешу принести другую подпругу и сам сел верхом. Кобыла спокойно прошла вдоль ограды. Когда за воротами застучали сани, попыталась уйти боком. Я удержал ее, дал постоять и повторил проход.

Зюзин наблюдал от стены.

— Ну?

— Для знакомого двора хороша. Как на большой дороге пойдет, сейчас не поручусь. Надо проехать дальше, дать ей привыкнуть к обозу. Кто ее отдает, пусть скажет, куда на ней ездил.

Конюх нахмурился.

— Так я ж сказал…

— Про слободу слышал. Подводу с железом мимо нее провести пробовал? Ночью среди чужих лошадей оставлял?

Он отвел глаза. Я отдал повод Алеше и показал, как держать, чтобы кобыла могла повернуть голову к шуму. Парень понял по движению руки и отступил на полшага.

Трех остальных осмотрели быстрее. Один годился в упряжь, второй под верх; у жеребца после короткой пробы я попросил проверить ковку и повторить осмотр на следующий день. Ни покупать его, ни браковать с первого взгляда оснований не было.

Зюзин велел конюхам увести лошадей и остался со мной.

— К Пскову готовят людей. Просят коней сменных, кто у двора лишний найдется.

У меня еще со вчерашнего дня в кармане лежал список для Лукина: гвозди, холст, железная скоба к двери. Я достал его вместе с платком, собираясь вытереть руки, и убрал обратно.

— Там осаду сняли?

— Главные силы от города отошли. Когда отписку отправляли, стоять тесно под стенами перестали. А по дорогам их люди ходят. Про остальное у царевича услышишь.

Я поручил Алеше пройтись с буланой возле саней и больше ее сегодня не седлать. Зюзин дожидался меня у крыльца.

Иван сидел над отписками. Рядом лежал мой недавний расчет, тот самый, с которого началось торговое дело. Я узнал его по исправленной сумме за подводы. Царевич отложил письмо и спросил о четырех лошадях. Я рассказал, что успели проверить, и попросил дать еще день.

— Дам. Только выбирай для дальней дороги. Там нашими дворами не объедешь.

Он позволил прочитать место, где говорилось о положении под Псковом. От долгого стояния под городом королевские люди понесли большие потери, корма в окрестностях выбрали, часть отрядов увели к занятым крепостям. Мирных грамот по-прежнему не было. Воеводы ждали новых действий неприятеля и просили пополнить людей и конский состав.

Баторий ушел из-под города еще зимой. Теперь отводом оставшихся сил распоряжался Замойский. Я запоминал имена и места. Со школьной картой в голове здесь делать было нечего: на ней уж точно не отмечали сожженные постоялые дворы.

— Коней-то просят под людей? — спросил я.

— Под тех, кто своих лишился. И для разъездов. Человек цел, оружие при нем, а выслать его в поле не на чем.

— Из наших много дадут?

— Сколько отберем. Еще из других мест готовят. Тебе за всех заботиться рано.

В голосе Ивана слышалось предупреждение, и я удержался от следующего вопроса. Он был прав: за десять минут я успел прикинуть, кто поведет коней, где возьмут корм и сколько животных доведут до места.

Царевич подвинул ко мне отдельный лист с перечнем лошадей.

— Этих тоже погляди. С конюхами поговори, кто знает их в дороге. Что можешь сказать сам, запиши особо.

Я принял поручение. Речь пока шла об осмотре, и до вечера работы хватало.

Во дворе нашелся Гаврила. Он собирался уезжать, проверял, крепко ли уложили его вещи, и попросил подтвердить, кому обращаться в Лукине.

— К Матвею. По хозяйству он ответит, по работе мастер. Если станут спорить о деньгах, присылай ко мне.

— А тебя где искать?

— Пока здесь.

Он посмотрел в сторону конюшни, где конюхи расседлывали приведенных лошадей.

— Слышал, людей к Пскову готовят. Вот потому и спрашиваю. Уедешь — извести. Мне после за каждой мелочью гонца туда посылать разорительно будет.

Я пообещал оставить порядок на такой случай. Гаврила простился, забрал тетрадь и сел в сани. Через несколько минут он уехал, а я еще постоял у ворот. О возможности службы вдали от поместья мы говорили с самого начала. Когда она приобрела название и направление, условий в нашем уговоре вдруг показалось мало.

До вечера я успел осмотреть еще несколько коней. Алеша держал поводья, расспрашивал конюхов и под конец сам напомнил мне о мерине, которого следовало проверить после перековки. Я похвалил его, и парень принялся за работу с удвоенным усердием.

В Лукине стояли новые кормушки, для жилой горницы нашлись первые простыни, торговый человек увез подписанный уговор. Еще утром мне казалось, что самое трудное на эту неделю позади.

У крыльца меня встретил Зюзин.

— Царевич зовет. Бумаги свои оставь, сейчас пойдем.

Иван был один. Он прочел письмо, сложил его и предложил мне сесть. Я устроился на краю лавки.

— Богдан пишет, — сказал царевич. — Просит людей для отправки с конями. Пишет, нужен человек верный, в дороге бывший, чтобы можно было за порученное спросить. У отца просят, чтобы от моего двора знающего человека дали.

Я посмотрел на письмо. Иван задержал на нем руку.

— Государь просит, — он выделили последнее слово, — тебя отпустить. Завтра надобно ответить.

Глава 14

Фома попятился вместе с кобылой, и под его сапогом ушла вниз жердь. Он успел ухватиться за край настила. Я подался вперед, поймал кобылу за повод возле самых удил и отвел ее на берег, пока двое наших вытаскивали коновода из воды.

— Цел? — спросил Григорий Никитич.

Фома сел в грязь и принялся стягивать сапог. Вода полилась через голенище.

— Ступил, а там пусто. Я ж глядел, Григорий Никитич, крепко лежало.

— Сперва ногу погляди. Оправдаться успеешь.

Наш голова спешился, прошел вдоль ручья и позвал людей с топорами. У берега вода доходила лошади до брюха, дальше течение обмывало кусты. Брод решили искать выше, а здесь принялись поправлять настил. Кобыла все тянулась к мостку, где остались ее товарки; я развернул ее и передал повод Алеше.

— Уведи за поворот. Остальных подальше друг от друга поставь, там по краю дороги сухо.