Парень взялся проворно. За три недели пути он обветрился, осунулся и научился спать в любой час, когда выпадала возможность.

Фома выбрался из второго сапога. Щиколотку ушиб, зато наступал свободно. Я дал ему сухие портянки из своей сумы, велел растереть ногу и пересесть на подводу до следующей остановки. Он сперва воспротивился: за запасных коней спрашивали с него. Тогда я предложил выбрать, что ему больше по нраву — присмотреть за мешками овса или два дня потом хромать возле привязи. Фома забрал портянки.

Местный проводник наблюдал за починкой с явным беспокойством. Под его лошадью натекла темная лужа; мужик то и дело оборачивался на дорогу, по которой мы пришли.

— Далеко до города? — спросил я.

— Засветло поспели бы, коли здесь не стоять.

— У тех дворов переночевать можно?

За ручьем виднелись остатки деревни. Срубов уцелело всего два, между ними чернели печи.

— Коли с караулом. Там сперва наши погорели, после королевские все выгребли. Теперь возвращаются, у кого что осталось. Позавчера мельникова сына увели вместе с мешками.

Григорий Никитич услышал и велел двоим перебраться по целому краю настила, осмотреть дорогу за ручьем. Собираться к войне следовало еще в слободе, однако по-настоящему я задумался об этом лишь сейчас, возле размытых мостков. За нами тянулись лошади, подводы и люди, которые ждали от меня обычных распоряжений. Уехать отсюда по собственному желанию я уже не мог.

Иван отпустил меня в конце марта. Сначала долго молчал над письмом отца, потом спросил, готов ли я ехать. Предложение остаться он тоже сделал, хотя и так было ясно: за такой ответ государю придется объясняться.

— Поеду, — сказал я. — Кому коней сдавать, Зюзин растолкует. После передачи мне домой проситься или там служить?

— Как воеводы велят. Надолго держать тебя нужды нет, а сразу отпускать им обещать за отца я не стану.

Он сложил письмо, выровнял края и некоторое время держал его перед собой.

— Сам просился к войску, — добавил Иван. — Мне велено ждать. Тебя отпускай, людей дай, а сам жди.

Я едва удержался от напоминания о его здоровье. Начни я про головную боль и перенесенную слабость, царевич выслушал бы ровно то, что ему говорили все остальные.

— От меня вести будут, — пообещал я. — Доеду, коней передам и отпишу.

— Про коней напишешь, — произнес он с досадой. — И сколько овса съели, тоже. Ты о людях смотри. Как служат, с чем к воеводе идут, чего им недостает. Сам увидишь — тогда и расскажешь.

В последние дни перед отъездом он часто заходил к нам во двор. Пока Григорий Никитич собирал служилых, Иван рассматривал оружие, пробовал натяжение чужого лука, расспрашивал о дороге. Перед самым выездом остановился возле меня и поправил ремень сабельной перевязи.

— Высоко висит. С седла доставать попробуй.

Я потянул клинок, зацепился локтем за суму. Иван переставил ее дальше и велел повторить. За воротами ждали люди; царевич задержался у стремени, поглаживая коня по шее. Когда наконец отступил, я увидел на его лице зависть и поспешил проститься. Мне бы сейчас, пожалуй, охотнее вернуться к своим пустым стойлам. Сказать это Ивану я постеснялся.

Матвея Бельский дозволил оставить в Лукине на время моей службы под Псковом. Друг выслушал последние наставления, почесал переносицу и попросил больше бумаг ему не присылать: с тем, что получено, еще разобраться надо. Племяннику он нашел работу, с мастером условился о подводах. Гаврила получил свою запись уговора. Напоследок я распорядился всем, что помещалось в моем хозяйстве, и все равно выехал с ощущением, что забыл самое нужное.

До Пскова удалось передать только одну весточку Аксинье. Встречные либо сворачивали раньше, либо сами искали случая добраться до Москвы. Я всякий раз расспрашивал и всякий раз убирал приготовленный лист обратно.

Переправу починили к полудню. Подводы разгрузили, лошадей провели по одной. Фома сидел на сухом мешке и ворчал, когда кто-нибудь наступал на настил там, где провалился он сам. На другом берегу я осмотрел коням ноги, помог заново увязать поклажу. Григорий Никитич торопил всех, однако прежде дал людям поесть.

Ближе к городу нас встретил псковский разъезд. Старший узнал нашего голову, расспросил, откуда идем, и долго рассматривал сменных лошадей. Из его слов выходило, что под стенами стало свободнее. По волостям королевские люди ходили по-прежнему, а до перемирия было так же далеко, как зимой.

К вечеру показался Псков. Над крышами стоял Троицкий собор, вдоль дороги белели груды известняковой плиты. Разобранные дворы я сперва принял за следы неприятельского разорения, пока проводник не объяснил: часть построек разобрали сами, готовясь к осаде. Теперь хозяева выбирали из общей кучи то, что годилось для жилья.

У стены старик очищал топором обгоревшую балку, а мальчишка складывал вынутые гвозди в берестяной кузовок. Ни тот ни другой к нам не повернулся. Возле ворот шумели люди с подводами, пахло навозом и горячей кашей из караульной.

Пока Григорий Никитич показывал бумаги, ко мне подошел служилый с рукавом на перевязи. Потрогал шею ближайшего коня и спросил:

— Сколько привели? Под седло-то сколько пойдет?

На купеческий двор нас впустили затемно. Люди торопились расседлать коней, под навесом спорили из-за места для подводы. Я рассчитывал поесть и добраться до лежанки, однако принимавший нас приказчик привел двоих служилых и велел подобрать им лошадей.

— Утром выходят. Мне до ночи твоих пересчитать надо, потом еще за кормом идти.

Я попросил принести фонарь. Всех восемнадцать поставили вдоль ограды. Шестерым после дороги требовался отдых, остальных я согласился передать. Пока приказчик сверял запись, один из служилых вывел высокого гнедого.

— Этого возьму.

— Гнедой отдохнет прежде. Вон тот со светлой прядью дошел лучше.

Человек обернулся. На рукаве его кафтана разошелся шов, под мышкой виднелось несколько колец кольчуги.

— Мне на рысь да на скачку нужен. По двору любого проведу.

— Этот и рысью пойдет. А на гнедого посмотри: под седлом стерто. Завтра посадишь под свой вес, через день пешком вернешься.

Он наклонился к спине коня, потрогал свалявшуюся шерсть и отдернул руку, когда животное повело крупом.

— Третью неделю своего жду, — сказал он тише. — Сосед дает, потом попрекает. За старого еще долг висит, а он под городом убит.

Я подвел другого мерина и попросил Фому помочь перенести седло. Служилый назвался Игнатом, проехал до ворот, вернулся шагом. Мерин охотно слушался повода. Игнат долго разглаживал ему гриву, потом спросил у приказчика, можно ли забирать.

— Забирай, записал.

— Тебе я чего должен? — обратился он ко мне.

Я сперва даже растерялся.

— За коня с меня не спрашивай. Свое седло подгони, спину побереги.

Игнат посмотрел внимательно, пожал руку и увел мерина. Я проводил его взглядом: человек уходил с чужого двора заметно веселее, чем пришел. Ради этого стоило еще час постоять на опухших ногах.

К Шуйскому нас позвали утром. Григорий Никитич принес царевичевы письма, я взял перечень лошадей. Пока ждали, мимо прошел человек с разорванной шапкой в руках; он упрашивал дьяка впустить его еще раз. За дверью говорили о хлебе, который задержали в дороге.

Воевода прочел письмо Ивана и сразу спросил, все ли кони дошли. Я ответил про восемнадцать, назвал тех, кого оставил отдыхать.

— Ты их под людей готовь, — сказал Шуйский. — Мне один вчера являлся: посылай, говорит, пешим, своего больше просить стыдно.

Григорий Никитич доложил о людях и дороге. Воевода уточнил, где задержались, кто выделял подводы, сколько корма осталось. Я ждал расспросов о царевиче, однако Шуйский сам заговорил об Острове. Письмо он положил отдельно от прочих бумаг.

— Остров за ними, — продолжал Шуйский, отвечая нашему голове. — Оттуда ездят по волостям. Под городом Замойский людей переморил, теперь корм собирает, ждет, чем еще наживется. Будем подвоз беречь. Твоих здесь оставлю, пока государь иного не велит.