После освобождения я жил у Бельского по его личному приказу, даже к сестре не отпустил. Хотя в целом в Москве мне позволяли ходить по своим делам, только уезжать Государь запретил. Ждать я умел плохо и потому проводил большую часть дня при конюшне. Там находилась работа. В посольском деле от моего усердия происходили одни неприятности.

У царя нас заставили подождать. Бельский сел на лавку, я остался у стены. Из соседних сеней тянуло холодом; дворовый пытался пригнать дверную створку плотнее и всякий раз отступал, когда кто-нибудь проходил.

Нас позвали, когда дьяк читал приготовленный ответ. Государь слушал, опустив голову, и велел повторить место о царевиче.

— Здесь написано, что обида сыну нашему учинена, — сказал он. — Какая обида? Отчего все прямо не поставлено?

Дьяк принялся объяснять, что обстоятельства изложены ниже. Иван Васильевич протянул руку за бумагой, пробежал глазами строки и вернул ее.

— Впиши: сын наш Иван прибыл с нашей грамотой. Послы его приняли. Кто после этого позволил папскому посланнику называть его самозванцем?

При последних словах государь посмотрел на меня. Я поклонился и выпрямился, ожидая вопроса. Он задержал взгляд на моей правой руке, той самой, которой я оттолкнул Поссевино, затем отвернулся к дьяку.

— О Сухом ответь, что дело его здесь разобрано. Нашего человека на чужой суд мы не отдаем.

Я выдохнул. Царь мог сердиться на меня сколько угодно, однако мысль о том, что король назначит виновного в его семье, сердила его.

О землях заговорили, Государь требовал придерживаться прежнего наказа, новые притязания отвергал, Елецкому велел сообщать обо всем, что скажут королевские представители. Я слушал названия городов и с досадой понимал, как мало помню. Когда-то прочел о конце этой войны несколько страниц и благополучно забыл почти все, кроме утраты Ливонии.

Меня отпустили раньше Бельского. На крыльце пришлось посторониться, наверх поднимался приезжий, поддерживаемый спутником под локоть. Из-под повязки на его щеке просачивалась кровь. Он отстранил помощь перед самой дверью, чтобы войти собственными ногами, и сердито велел товарищу подождать внизу.

Спутник остался рядом со мной. Я спросил, откуда они.

— Из-под Пскова. Доехали вот.

— Ранили по дороге?

— Прежде. Корка присохнет, потом опять разойдется. Все торопился, отдыха себе не давал.

Он говорил, поглядывая на дверь. Я хотел узнать о городе, о королевском войске, однако человек ждал, понадобится ли его помощь, и разговор ему был в тягость. Я уступил место у стены, где меньше дуло, и спустился во двор.

Днем меня нашла Аксинья. Она принесла починенный кафтан и передала просьбу Елены Ивановны: узнать, когда можно ждать мужа. Царевне сообщали о посольских делах, о царском ответе, о сохранности свиты, а ей требовался день, в который можно будет перестать вслушиваться в каждую весть.

— Сказать пока нечего, — ответил я. — Сегодня Государь велел еще писать Елецкому.

Аксинья прижала сверток к себе, хотя собиралась отдать его мне.

— Тогда я так и передам. Вчера ей обещали скорую весть, позавчера тоже. Она велела вещи к дороге собрать, а теперь сама спрашивает, зачем мы собирали.

— Она хочет ехать к нему?

— Она хочет домой вместе с ним. И спрашивает, долго ли еще ее мужу сидеть среди людей, которые его за царевича принимать перестали.

Я протянул руку за кафтаном. Аксинья отдала его и заговорила:

— Ты только сам туда не просись. Елена Ивановна тебя посылать запретила, когда я обмолвилась, что ты все о дороге спрашиваешь.

Я усмехнулся. Из Москвы меня удерживал Государь, теперь к нему присоединилась царевна. Оставалось выяснить мнение Аксиньи, хотя по тому, как она смотрела, ответ был понятен.

— Постараюсь дождаться здесь, — сказал я. — Ей передай: отец за Ивана вступился. При мне велел написать.

Она заметно повеселела и расправила рукав моего кафтана.

— Вот это передам. А про себя что скажешь? Спишь хоть?

— Когда дадут. Бельский рано поднимается.

— Я о другом спрашиваю.

Пришлось посмотреть ей в лицо. Аксинья подождала, затем осторожно коснулась моих пальцев.

— Ладно. Захочешь — сам скажешь.

Я проводил ее через двор. У ворот она остановилась, проверила, хорошо ли затянута завязка на свертке, и напомнила, что шов под мышкой свежий: если опять зацеплюсь, чинить стану сам. Я пообещал беречь кафтан и смотрел ей вслед, пока привратник не попросил отойти, чтобы пропустить сани.

О возвращении царевича я узнал в конюшне. Бельский прислал за мной человека, и я пошел к нему прямо в рабочем кафтане, успев только вымыть руки. Богдан Яковлевич стоял у стола с раскрытой дорожной сумой. Он перебирал письма, которые следовало отправить одним гонцом, и сразу велел мне готовиться к встрече хозяина.

— Государь сына отозвал. Елецкому с товарищами тоже велено возвращаться.

Я подошел ближе, ожидая продолжения. Бельский заметил, как я посмотрел на суму, и пояснил:

— Сперва князь об отъезде уговорится. Свиту, оружие, поклажу должны пропустить. С королевскими послами словом обменяются, кому где ехать. До того сидеть ему на месте.

— А после отъезда кто разговаривать останется?

— Письма принимать будут. Если король захочет о деле писать, гонца примут. Сам видишь, сколько на одном месте топчутся.

Он протянул мне письмо, разрешив прочесть конец. Елецкий сообщал, что королевские представители требуют ответа за смерть посредника прежде дальнейшего обсуждения статей. В таком порядке переговоры могли продолжаться до лета: наши отвергали выдачу, чужие снова ее требовали. Содержание нескольких отписок Бельский объяснил за время, пока я застегивал кафтан.

— Значит, сына Государь забирает, а война продолжится? — спросил я.

— Воеводам велено службу продолжать. Подписанных грамот нет, крепости стоят за теми, кто ими владеет. Ты из этих писем иного не вычитывай.

Я попросил позволения встретить царевича со сменными лошадьми. Бельский задумался, затем согласился: дальше ближайшего к Москве стана мне ехать незачем, а когда подойдет свита, известит передовой. До тех пор следовало привести в порядок все, что потребуется для дороги в Слободу.

Выходя, я задержался у двери.

— Богдан Яковлевич, о безопасном отъезде обе стороны словом свяжутся?

Он отложил приготовленную печать.

— Обе. Елецкий ради того и остается. Тебя тревожит, что сына государева в дороге тронут?

Бельский некоторое время разглядывал меня, потом велел закрыть за собой дверь.

— Государю свою тревогу излагать погоди. Люди на съезде страху натерпелись, в дороге тоже себе головы берегут. Поедут с охраной. Каждый шаг сына ты все равно своим телом не прикроешь.

Я понимал это и все же, вернувшись к работе, попросил показать мне запасную упряжь.

За последние месяцы царевич несколько раз оказывался там, где погиб бы от самого обычного стечения обстоятельств.

Ожидание растянулось на недели. Гонец должен был добраться до послов, затем кто-то должен был привезти их ответ. Пока люди ездили между дворами, в Москве разбирали дрова из саней, торговались из-за овса, ругались у ворот и справляли свадьбы. Я иногда ловил себя на досаде: для меня все зависело от одного возвращения, а остальные продолжали жить по собственным надобностям.

В конюшне дело нашлось сразу. Старший конюх предложил взять для царевичевой поездки двух меринов, которых я забраковал после короткой пробы. Одного давно перегружали, второй слишком быстро уставал. Конюх выслушал и отвел меня к дальнему стойлу.

— Тогда вот этих бери. Только на них государеву поклажу возят, и мне за них отвечать. Как вернешь?

Он спрашивал вполне справедливо. Лошади принадлежали одному хозяину на бумаге, в действительности за каждую отвечал свой человек, и всякая задержка могла обойтись ему дорого.

Я предложил записать, кого беру, для какой поездки и с кем верну. Сам отправился к Бельскому за подтверждением. Получив его, конюх привел помощника и принялся готовить смену.