Наконец, пришла весть от Елецкого. Отъезд согласовали. Посольские люди уезжали со своим добром и охраной; на дороге им обещали пропуск. Королевские представители от требования выдать меня сохраняли все прежнее упорство, князь своего отказа тоже не менял. Послы разъезжались, оставляя возможность переписки.

Бельский отправил готовить встречу.

Царевич приехал в санях. Зюзин выслал человека вперед, и мы успели вывести сменных лошадей со двора еще до того, как на дороге показалась свита. Я приготовил для Ивана спокойного мерина, которого он знал, затем прошел навстречу саням.

Хозяин сидел, вытянув ноги под меховой полостью. На усах таял снег, щеки обветрились. При виде меня он приподнялся и велел остановить.

— Долго тут стоишь?

— С утра. Лошади во дворе были, только сейчас вывели.

Иван откинул полость и протянул руку. Я помог ему выбраться, почувствовав, как сильно он опирается на мое плечо. После долгой дороги ноги его плохо слушались. Он постоял, сделал несколько шагов и только тогда велел подвести мерина.

— Ты от меня отъехал под караулом, — сказал он вполголоса. — Я все ждал, что отец еще спросит. Пришло одно известие, потом другое, а тебя самого спросить нельзя.

— Здесь меня тоже достаточно расспрашивали.

— Я знаю. Зюзин свой рассказ послал. От Елецкого отдельно повезли. Ты бы написал хоть, что цел.

Я признался, что думал об этом и всякий раз откладывал: о деле писать опасался, а о прочем выходило слишком мало. Теперь оправдание показалось глупым. Ивану надо было ровно это малое — узнать от меня самого, что я живу при дворе, ем, сплю и жду его.

— В следующий раз напишу, — сказал я.

Он посмотрел на меня так, что я пожалел о последних словах, и взял повод у конюха.

До Москвы доехали спокойно. Я держался поблизости, время от времени приглядываясь к посадке царевича. У ворот спросил о Елене Ивановне, выслушал мой ответ, затем послал человека известить ее о прибытии.

К отцу Иван пошел вместе с Елецким. Мне велел ждать. Послы принесли записи, дьяческие люди прошли следом. В сенях было холодно.

Он вышел раньше князя. Лицо было утомленное, возле рта проступили складки, которых я раньше не замечал. Я подал шубу, помог одеться и придержал дверь.

На лестнице Иван остановился.

— Со мной в Слободу поедешь, как прежде условились. Жену заберу, здесь ей сидеть довольно.

Он торопился, и я оставил вопросы. Я отправился проверять приготовления и только возле конюшни позволил себе присесть.

В дорогу отправились через несколько дней. Елену Ивановну везли бережно, выбирая ровный путь, и ради нее чаще останавливались. Когда Аксинья выходила из саней размять ноги, мы успевали обменяться несколькими словами. Она смеялась над тем, как я пересчитывал людей перед выездом, затем сама вспоминала о девушке, оставшейся за теплым питьем, и отправлялась ее искать.

Иван часть дороги провел в санях, часть верхом. Один раз подозвал меня, попросил подтянуть ремень и спросил, что за люди останутся при конюшне после нашего приезда. Я ответил, перечислив тех, на кого рассчитывал, а он велел вечером рассказать подробнее.

В Слободе нас ждали обычные дорожные хлопоты. Лошадей следовало разместить, сани разгрузить, присланных на подмогу людей отпустить с ответом. За работой прошел день. К хозяину я явился только на следующее утро, заранее приготовившись обсуждать конюшню.

На столе перед Иваном лежали бумаги. Он спросил о дороге, о людях, которым предстояло возвращаться в Москву, после чего велел сесть и подозвал ближе.

— Помнишь, я обещал тебе конюшню поручить? Теперь хочу иного. У отца есть земля под Переяславлем. Мне о ней сказывали: луга хорошие, лес рядом, деревни при сельце. Стану просить, чтобы тебя пожаловал.

Я аж присел, убрав руку с края стола.

— Мне землю?

— Тебе. За службу. Заслужил.

Я все еще пытался представить, что речь идет обо мне. Своя земля означала дом, запасы на зиму, людей, которым придется платить.

Иван подтолкнул ко мне лист.

— Посмотришь, если отец согласится. Мне сельцо по старому письму назвали, а что там ныне, узнавать надо.

Я прочел название, затем спросил, кем буду числиться при таком пожаловании. При словах о происхождении царевич нетерпеливо поправил рукав.

— Отец знает, кто ты. Просить стану за службу, которую ему сослужил. Остальное он укажет.

— А конюшня? — спросил я. — При тебе кто останется?

— Ты и останешься. Людей поставим, чтобы с хозяйством управлялись, пока ты со мной. Мне от тебя добрые кони нужны, а при дворе надежный человек.

Он произнес это, затем добавил с некоторым раздражением:

— Верно служишь, Арсений. И себя бережешь меньше, чем следовало бы. Отцу о твоей службе сказать я сумею.

Я поблагодарил, стараясь ответить так же просто.

— Мария Ивановна тебя моим ангелом-хранителем называет, — продолжил он, отворачиваясь к бумагам. — Вот ведь что про тебя говорят.

Улыбка у него вышла усталая. Я вспомнил, каким путем добрался до пожалованья, и предпочел промолчать. Поссевино такая рекомендация вряд ли понравилась бы. Или это политика? Меня наградить землей и показать, что никто не смеет царевича оскорблять?

Мы поговорили о лошадях, я поделился идеей о разведении лошадей. Иван рассмеялся, сказал, что ожидал что-то подобное. При этом он сразу добавил, что хотел бы получать крепких верховых, которых можно взять в поход. Я объяснил, что для хозяйства пригодятся другие: спокойные, выносливые в упряжи, привычные к тяжелой работе. Держать все это вперемешку и надеяться на удачных жеребят я бы не стал. Придется выбирать маток, смотреть приплод, оставлять лучших, а корм заготавливать прежде, чем начнем покупать.

— Сколько до первых годных коней? — спросил Иван.

Я назвал срок. Он выслушал, помедлил и все-таки согласился: начинать стоило сейчас, чтобы через несколько лет получить свое. Затем велел слуге принести расходные книги.

Человек, ведавший царевичевой казной, разложил перед нами записи: надо было платить за корм, припасы и службу людей. Я прикидывал, что могу отложить до осени, затем до следующей весны, пока от моих намерений осталось самое необходимое.

Мы с царевичем так рассуждали, будто уже получили добро от Грозного.

— Вот на это и проси, — сказал царевич, когда я назвал новую сумму. — Только сейчас всего не дам. Людям, которые здесь служат, платить надо нынче.

Я записал, что требовалось в первую очередь: несколько добрых маток, корм, помощь конюхов. Купить кобыл было проще, чем содержать их до тех пор, пока вырастет первый приплод.

— Заработать попробую, — сказал я. — На конях, которых другие продают дешево после хвори или ушиба.

Казначей посмотрел на Ивана, ожидая, позволят ли ему высказаться. Царевич предложил говорить.

— Таких покупают, государь. Бывает, с прибылью продают. Бывает, шкуру снимают, чтобы хоть что-то вернуть. Сухой сам лечить возьмется?

Я ответил, что именно на это рассчитываю, и рассказал о лошадях, которых видел в Москве. Некоторых торопились снова пустить в работу, другим месяцами давали покой, хотя сначала следовало разобраться, что болит. Мне хотелось выбирать тех, кому я умею помочь. Начать с одного, записать все расходы и узнать, сколько останется после продажи.

— Только своего труда даром не считай, — предупредил казначей. — Ты за ним ходить станешь, другой человек за тебя службу исполнит. Ему тоже платить придется.

Я попросил включить в счет корм, место и помощь конюха. Иван велел сперва найти того, кто согласится купить исправного коня.

— Тогда приходи за серебром. На пробу немного дам. А сперва хочу знать, кому твоя работа надобна.

Из покоев я вышел с исписанным листом. В сенях ждала Аксинья. О земле она услышала от Елены Ивановны и теперь разглядывала меня с любопытством.

— Говорят, своим двором обзаведешься?

О, уже и слухи пошли.

— Если Государь пожалует. Пока вот считаю, сколько стоит крыша, под которой жить собрался.