— Коли дозволят. Ты рубаху надень. Эту хоть в бане отмывай, от тебя дорогой за версту пахнет.

У двери она поблагодарила караульного совсем другим голосом, и тот пообещал передать любую посылку. Я проводил ее до порога, вернулся к лавке и взял рубаху. Ворот Аксинья подшила мягким полотном, чтобы шов не натирал шею. Я провел пальцем по мелким стежкам и принялся переодеваться.

Утром Гаврила подал мне воду и сообщил, что Аксинья приходила справиться, как я переночевал. В клетушку ее на этот раз не пустили, ожидали приказа вести меня к Государю. Она оставила полотенце и велела передать, что Елена Ивановна мою просьбу выслушала и пока никого посылать не станет.

Я поблагодарил его и развернул полотенце. Аксинья сердилась, однако все сделала, как я просил.

Когда позвали, я надел принесенную рубаху и провел ладонью по волосам. Гаврила придирчиво осмотрел меня, смахнул с плеча прилипшую соломинку и повел через двор. На этот раз я шел уверенно. Меня выслушали, показания сверили, князю Елецкому хватило смелости записать все как было.

В покоях стояли Бельский и вчерашний дьяк. Государь сидел, положив руки на подлокотники кресла. Я поклонился и остановился на указанном месте. Грозный несколько мгновений смотрел на меня, потом велел дьяку отложить бумаги.

— Сын мой пишет, что за него вступился, — сказал он. — Прочие речи с его речью сходятся. На убийство посланника тебя никто не посылал.

Я поклонился еще раз. Он поднял руку, останавливая меня.

— Погоди благодарить. Сам ты человек служилый. Силу свою ведать должен. Раз взялся разнимать, так разнял бы.

— В том моя вина, Государь.

— Вижу, что признаешь. Вчера, правда, больше о моей службе мне толковал.

Грозный говорил с досадой, однако я слышал, что сегодняшнего решения мои вчерашние слова сами по себе не определяют. Он вернулся к ним потому, что запомнил. Я заставил себя стоять спокойно, хотя очень хотелось пояснить, что речь шла прежде всего об Иване.

— Сына моего беречь надлежит, — продолжил государь. — То верно сказал. Ни королевскому человеку, ни римскому посланнику чин его умалять не дозволено. Елецкий о том ответ получит. А ты на себя впредь лишнего не бери.

Я опустил голову. Царь посмотрел на Бельского.

— При Иване его оставь. Службы ради заступился, за то и жалую. И прежнюю службу твою помню, когда ты больного сына моего выходил. Живот ему сохранить, караул снять.

Богдан поклонился и отступил. Я глубоко поклонился.

— Благодарю за милость, государь.

— Сухой…

Я поднял голову. Грозный внимательно оглядел меня, задержался взглядом на лице. Бельский ждал дальнейших распоряжений.

— К сыну моему вернешься, когда велю. Пока здесь побудь. В дороге за ним пригляди. Он через силу ездить охоч, я его знаю.

— Буду беречь, Государь.

Бельский тоже услышал эти слова и посмотрел на меня. Царь мог приставить к сыну другого человека. После всего случившегося это было бы проще объяснить послам и собственным придворным. Вместо этого он снова поручал мне Ивана, причем говорил о нем сейчас как об упрямом молодом человеке, который из гордости загоняет себя в дороге.

Затем государь велел дьяку сохранить все записи. Чужеземные жалобы надо разбирать через посольство, с приложением свидетельств. Елецкому следовало сообщить, что Сухой ответ перед царем держал и оставлен на службе государевой милостью. О скрытом повелении царевича говорить впредь оснований нет.

Меня отпустили. В сенях я обернулся к Гавриле, по привычке ожидая, что он покажет дорогу. Караульный усмехнулся.

— Ну, ступай теперь к Богдану Яковлевичу. Мне за тобой ходить больше не велено.

У Бельского меня накормили, выдали дорожный узел и снятое при въезде оружие. Я проверил ремень, привязал ножны, некоторое время посидел с саблей на коленях. Я успел соскучиться по свободе, да.

Я убрал оружие и доел остывшую похлебку. Нужно было вымыться и найти Аксинью, пока она не решила, что по-человечески разговаривать я способен только с лошадьми.

В баню меня отпустили с одним из Бельских людей. Потом я попросил передать Аксинье, что свободен и хочу ее увидеть. Она пришла на следующий день, деловито осмотрела чистый кафтан и спросила, накормлен ли я. На этот раз я усадил ее заранее.

— Елене Ивановне поклон передай. За заботу благодарю. И тебе спасибо, что послушала, хоть я и дурно просил.

— Уж это верно, — отозвалась она. — Я по твоему виду думала, сейчас обратно с пирогами отправишь.

— Пироги я съел все.

Она улыбнулась, хотя и старалась удержать серьезное лицо. Я взял ее за руку, ту которой она вчера поправляла мне ворот. Пальцы были холодными. Некоторое время мы сидели молча, пока за перегородкой Бельский распекал слугу за что-то. Аксинья посмотрела в ту сторону и тихо засмеялась.

Мне хотелось расспросить ее обо всем, что произошло за время нашего отсутствия. Успел узнать лишь, что Елена бережется и ждет писем от мужа. Через полчаса я проводил девушку до крыльца. Она поправила платок и на прощание быстро, мимолетно, поцеловала меня в щеку. Будто стесняясь своего поступка она оттолкнула меня и убежала, оставив меня глупо улыбаться.

Два дня спустя доставили новую отписку Елецкого. Я находился у Бельского, когда вошел гонец, и по его запавшим глазам понял, что он изрядно торопился. Богдан велел человеку сесть, приказал принести горячего, а сам развернул бумаги.

Я ждал известий об Иване. Бельский дочитал первый лист и посмотрел на меня.

— Королевские послы до твоей выдачи съезда продолжать не желают.

Он передал мне отписку. Жалобу о смерти Поссевино теперь прямо связывали с возобновлением переговоров. Мой разбор у Государя к тому часу в Киверовой Горе еще оставался неизвестен, гонца выслали раньше. Елецкий просил указать, как поступать, если противная сторона от требования не отступится.

Я вернул бумагу. За окнами чистили снег, кто-то переговаривался с дворником о санях. Мне только что дозволили снова служить царевичу, я успел вымыться, поесть, посидеть рядом с Аксиньей.

Богдан сложил листы и поднялся.

— Пойдем. Государь велел о посольских вестях тотчас докладывать.

Я взял шапку. В сенях Бельский остановился перед дьяком и попросил доложить о прибытии гонца.

— Князь Елецкий окончательного указа ждет, — добавил он. — Послы требуют Сухого прежде всякого разговора о мире.

Глава 11

В новом письме чуть ли не приказывали выдать меня живым. Бельский прочел это место вслух, затем поднял глаза, проверяя, как я приму известие. Я стоял напротив стола. В последнее время всякий раз, когда речь заходила о выдаче, хотелось проверить, на месте ли нож.

— Для чего им это понадобилось? — спросил я. — Государь меня расспросил, свидетелей выслушал.

— Король хочет своего суда. Чтобы ему сказали, по чьему велению Поссевино убили.

— А если я опять скажу, что он сам виноват?

Бельский положил лист на стол.

— Ты думаешь, там меньше нашего спрашивать умеют? Подумай лучше, какого ответа они добиваются.

Я понял. Слуга мог умереть во время дознания, а слова, которые ему припишут, останутся. Слишком удобно все вышло для обвинителей: Поссевино усомнился, что перед ним царский сын, и тут же погиб от руки человека из его свиты. Обстоятельства, записанные Елецким, этому рассказу мешали, поэтому королевская сторона предпочитала начать с моего признания.

— Ивану Ивановичу о письме известно?

— Ему там это каждый день повторяют. Потому Елецкий и просит указаний.

Богдан Яковлевич позвал слугу, велел подать шубу и собрал бумаги. Меня взял с собой. Пока он одевался, я успел прочитать оставленный на столе лист: кроме выдачи виновного, король требовал подтвердить прежние уступки. Земли, города и моя шея оказались перечислены в одном послании. За смерть посредника собирались взыскать с русских послов дополнительно, а торг о прочем продолжить с достигнутого прежде.