Это признание далось легко. Здесь мне было за что отвечать и нечего выдумывать. Царевича я защитил, Поссевино убил. Оба обстоятельства оставались со мной, как бы ловко их ни расположили в отписке.

Государь спросил, пытался ли я спасти раненого. Я ответил утвердительно. Когда он потребовал объяснить, отчего тогда тот умер, перед глазами опять оказалась печь и голова римского посланника у меня на коленях. Вспомнились волосы, прилипшие к ладони, открытый рот, лекарь, теснивший меня локтем.

— Ушиб тяжелый был, государь. Помогал, сколько умел. Спасти не смог.

Дьяк что-то отметил в записи. Я видел его руку и с неожиданной злостью подумал, как мало места понадобится для всего случившегося. Слабое дыхание, которое я ловил щекой, тяжелое чужое тело, люди вокруг — все это уместится в нескольких строках.

Грозный вернулся к столу. Мне показалось, что он смотрит на меня внимательнее, без той готовой уверенности, с которой спрашивал о приказе. Затем он обратился к Бельскому:

— Когда к сыну его приставлял, знал, что такой горячий?

— Сухой на службе скор, государь. Прежде на него полагался.

— Вижу, что скор. Остановиться бы еще умел.

Я молчал. Богдану тоже хватило благоразумия воздержаться от ответа. Государь велел дьяку отдельно прочитать свидетельство Ивана и сопоставить его с записью толмача. Прежде чем меня увели, снова позвал по имени.

— Ты милости моей просить собирался?

— Собирался, Государь. Прошу жизнь сохранить и к царевичу вернуть.

Он задержал на мне взгляд, затем махнул караульному. Я вышел в сени и только там позволил себе опереться ладонью о стену. Рука оставила влажный след на темном дереве.

А нервишки-то шалят, Арс.

В клетушку меня вернули к полудню. Я выпил воды, сел на лавку и обнаружил, что страшно голоден. Караульный, которого звали Гаврилой, принес хлеб и миску каши. Я съел все, выскреб ложкой прилипшие к дереву зерна и попросил добавки. Гаврила посмотрел с некоторым уважением.

После разговора ждать было тяжело. Я перебирал свои слова и находил десяток мест, где следовало выразиться мягче что ли. Особенно там, где спросил царя, на что мне надлежало смотреть. Он мог счесть это дерзостью, мог решить, что слуга слишком много о себе возомнил. И все же при новой встрече я сказал бы примерно то же самое. Разница была бы разве что в тоне.

Через некоторое время явился Бельский. Внутрь заходить не стал, остановился на пороге.

— Записи сверили. Сын государев твою речь подтверждает, толмач тоже. Прямого умысла за тобой пока никто доказать не может. Только этим свою вину с себя не скидывай.

— Я и не скидываю. О выдаче велено что-то?

— Оставить тебя здесь. Государь сам решит. Иноземцам он тебя не даст.

Я спросил, очень ли разгневан царь. Богдан взглянул так, что мне захотелось взять вопрос обратно.

— У Государя и война, и жалоба на руках. Сына его самозванцем обзывают, Елецкому на каждый твой шаг ответ давать. А ты Государя еще и поучать вздумал.

— Я о службе говорил.

— Вот на том и стой. Остальное Государь сам рассудит.

Он ушел, оставив меня с хорошей вестью и вполне заслуженным выговором. Я походил по клетушке, затем устроился у двери, оттуда лучше слышно было происходившее в избе. Хотелось уловить хоть что-то полезное, пока моя жизнь зависела от разговоров за стеной.

Ближе к вечеру я услышал Аксинью. Сначала решил, что ошибся: голос был тихий, с той ласковой просительной интонацией, которую она при мне редко употребляла.

— Гаврила Иванович, рубаху я сама ему передам. Погляди сперва, коли велено. Тут швы все наружу, прятать в них нечего.

— Передать передам. Тебе сюда ходить незачем.

— Да я на пороге постою. Мне Елене Ивановне ответ нести, как он, жив ли, здоров ли. С чужих слов что скажу? Она о муже своем тревожится, об его людях тоже. Позволь взглянуть, родимый, я долго тебя не задержу.

Гаврила что-то проворчал, зашуршал тканью. Я поднялся. Через щель было видно, как Аксинья развернула перед ним рубаху, а потом подала узелок поменьше.

— Тут пироги. Один возьми, с грибами. Тетка моя напекла, еще теплые. У тебя самого с утра крошки во рту, поди, не было.

— Было, было, — отозвался караульный, однако голос у него заметно смягчился.

Он открыл дверь и встал сбоку. Аксинья придержала юбки, переступила порог и увидела меня. Улыбка, приготовленная для Гаврилы, исчезла. Она быстро оглядела мое лицо, шею, руки.

— Цел?

— Цел. Ты как сюда попала?

— О тебе вчера узнали. Я к Богдановым людям пошла, потом сюда.

Гаврила напомнил, что разговор дозволен ненадолго, и отошел к столу. Дверь оставил открытой. Аксинья положила рубаху на лавку, поправила на мне ворот и вдруг провела пальцем по потертости возле запястья. Я хотел прикрыть ее ладонь своей, она отдернула руку.

— Крепко вязали?

— В дороге так полагалось. Ты лучше садись.

Она присела на самый край лавки. Щеки у нее разрумянились с мороза, у виска выбилась прядь. Я почти физически ощутил, насколько она здесь лишняя: в этой затхлой комнате, под присмотром караульного, рядом с человеком, чья судьба висела на ниточке. Хотелось придвинуть ее к себе, обнять. Гормоны, однако, играют в этом теле.

Вместо этого спросил о Елене.

— Бережется, — ответила Аксинья. — О царевиче каждый день спрашивает. Как твои вести услышала, велела тебе сказать: тебя не оставит. Коли потребуется, сама Государю в ноги поклонится. Родных попросит заступиться. Ты ей мужа сохранил, она то помнит.

— Этого делать нельзя.

Я слишком быстро и резко это сказал. Аксинья выпрямилась.

— Чего нельзя?

— Родню звать, за меня всем двором просить. Государь еще решения не объявил.

— Так затем и просить, пока время есть!

Она повысила голос, и Гаврила взглянул на нас. Я подвинулся ближе, стараясь говорить тише.

— Сегодня я царю отвечал. Показания сошлись. Дело к решению идет. А теперь представь: вслед за сыном еще и Елена Ивановна придет, своих приведет. Как это Государь примет?

— Как челобитье о человеке, который им послужил.

— А может принять за сговор. Все собрались да требуют, чтобы он по их просьбе судил. Елена Ивановна после той ссоры к нему с моим делом придет — он ведь и ссору вспомнит.

Аксинья смотрела на меня, поджав губы. Я видел, что она понимает, о какой ссоре речь, и злился на необходимость объяснять здесь очевидное. Государь едва не убил сына после размолвки с невесткой, теперь ее заступничество могло снова свести всех троих. Слишком много недавних обид для просьбы о милости.

— Передай ей: прошу пока Государя обо мне не тревожить. Ни самой, ни через родных. Пусть дождется, что он решит.

— Все у тебя ладно выходит, — сказала Аксинья. — Сидишь за дверью, караульный воду носит, а ты царевне указываешь. Я с утра по дворам бегаю, человека ищу, кто к тебе пропустит. Елена Ивновна перед родными за тебя поручиться готова. Мы, значит, только мешаем?

— Про тебя я такого не говорил.

— Я от нее пришла!

Я отвел глаза к открытому проему. Гаврила демонстративно занялся шапкой, однако в этой тесноте ему было слышно каждое слово. Сказать Аксинье, что я боюсь за нее и за царевну, оказалось почему-то труднее, чем спорить с Грозным. Вот уж парадокс.

— Помощи я рад. Только сейчас она все испортить может.

— Так бы и сказал с самого начала. А то встретил, точно я сюда с доносом явилась.

Она встала и принялась развязывать узелок с пирогами. Делала это сердито, дернула завязку, потом пришлось ногтем вытаскивать затянувшийся конец. Я протянул руку помочь, она отодвинула узел.

— Сама управлюсь.

Я поднялся следом.

— Аксинья, я рад, что ты пришла ко мне.

Она несколько мгновений смотрела на меня, потом положила на лавку пироги.

— Передам, как просишь. Елена Ивановна сама рассудит.

Мне хотелось удержать ее еще хоть ненадолго. Я спросил, скоро ли придет снова. Аксинья поправила платок и взглянула на Гаврилу.