— Однако же за три года вылез из ямы, раз смог участвовать в императорском конкурсе, — возразил я.

Крылов недобро улыбнулся.

— А вот это уже другая история, Александр Васильевич. Два года дела в Варшаве шли скверно — местная аристократия долго помнит ошибки. Однако год назад положение Орлова начало стремительно улучшаться…

Полковник положил передо мной схему каких-то денежных переводов.

— Орлов получил целевой перевод от Северного экспортного общества. За ним стояли две фирмы и лондонская управляющая контора, через которую оплачивали долги… сына нашего старого знакомого Веригина.

Я украдкой взглянул на даты.

Первый перевод и правда пришёл задолго до объявления конкурса и появления «Принца Уэльского» в России. Если Фома заранее вкладывался в Орлова — если это вообще был Фома, то не ради одной кражи.

Утром Василий объяснил, чем придворный ювелир отличается от обычного мастера.

Через него проходят регалии, государственные подарки, семейные артефакты, закрытые каталоги, хранилища…

Отец видел в должности ответственность. Фома — или кто ещё шантажировал Веригина и спонсировал Орлова, похоже, видел доступ к самому сладкому.

— Удобное вложение, — сказал я. — Если Орлов победит.

Крылов убрал финансовую схему в папку.

— Если мы сейчас покажем Орлову, что кое-что выяснили о нём, то его спонсор оборвёт связи, и заново выйти на него будет ой как непросто. Если Орлов невиновен, мы уничтожим репутацию человека перед решающим испытанием и поможем Фаберже выиграть конкурс руками Особой канцелярии.

— Моему отцу такая победа не нужна, — заявил я.

— Знаю. И поэтому о нашем разговоре никто не должен знать, Александр Васильевич. Я вызвал вас не как сына одного из конкурсантов, а как преданного слугу Отечества. Я знаю, что вы умеете хранить тайны, и сейчас прошу вас сделать это. Пусть ваш отец продолжает работу. Пусть Орлов участвует в гонке. Пусть всё остаётся на своих местах, пока у Канцелярии не будет веских оснований для задержаний.

Я встал и подошёл к окну.

Во дворе Особой канцелярии чистили снег. Простая работа с понятным результатом. Никто не требовал улыбаться человеку, которого подозревали в сотрудничестве с убийцами.

Перед глазами возник Павел с перевязанной рукой. Гордость в его голосе, когда он говорил об отце. Рукопожатие Орлова-старшего после второго испытания. Спокойный взгляд. Безупречные часы, настроенные под привычки великого князя…

— Хорошо, — сказал я. — От меня никто ничего не узнает.

Крылов позволил себе едва заметную улыбку.

— Завтра Гильдия устраивает закрытый вечер для конкурсантов. Вы будете там?

— Собирался отказаться.

— Не отказывайтесь.

— Хотите, чтобы я присматривался к Орлову?

— Хочу, чтобы вы вели себя естественно. С Орловым будут работать мои люди.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Я вышел из Особой канцелярии с ощущением, словно принял на хранение вещь, которую нельзя ни показать, ни выбросить, ни починить.

Оставалось носить её при себе и не дать отцу заметить этот груз.

Несмотря на обилие работы, мы с отцом старались уделять Лене как можно больше внимания.

Сестре стало лучше. Лекари, наконец, разрешили ей спускаться к завтраку, понемногу ходить по дому и заниматься свадебными делами — при условии, что она не будет уставать. Последнее требование сестра истолковала по-своему: уставать она не собиралась, зато намеревалась руководить всеми остальными.

Дом Фаберже готовился к свадьбе так, словно на этот праздник должен был наведаться сам император Поднебесной со свитой. Но теперь в этой суете снова слышался Ленин голос. Она спорила с распорядителем, проверяла списки и требовала вернуть цветы на прежнее место. После дней, когда сестра лежала бледная и молчаливая, её фирменные споры с подрядчиками были для наших ушей почти что музыкой.

На кухню с утра привезли три ящика вина для дегустации, два ящика с образцами десертов и столько разнообразных цветочных композиций, что весь дом благоухал, как весенний сад. Лакеи таскали коробки, а охрана проверяла каждого поставщика, каждую корзину и, кажется, была не прочь поучаствовать и в дегустации.

В малой гостиной дамы ожидали новую модистку — знаменитая Ламанова должна была прислать замену.

Лена сидела возле окна в домашнем платье и листала сохранившиеся эскизы. Её щёки снова розовели, а волосы она собрала сама — кривовато, зато без посторонней помощи. Рядом устроились Лидия Павловна и Алла Самойлова. Мать то и дело поправляла на плечах дочери шаль, Лена молча снимала её, а через минуту Лидия Павловна возвращала шаль на место. Обе при этом делали вид, что ничего не происходит, и этот молчаливый спор, кажется, мог длиться до скончания веков.

На диване лежали старые образцы шёлка, кружева и жемчуга, которые остались у Лены ещё после первой примерки. Всё это выглядело мирно и даже очаровательно, если не считать дежурившую у дверей охрану.

Я собирался пройти мимо, но не тут-то было.

— Саша, — окликнула Лена.

— Я занят, дорогая.

— Ты идёшь на кухню.

— Именно. Я хочу взять кофейник в мастерскую.

— Мастерская никуда не денется. Ты нам нужен. Сейчас!

Я посмотрел на мать, Аллу и саму Лену.

— Передо мной сидят три женщины с безупречным вкусом. Уверены, что без меня не справитесь?

Лена пропустила мои слова мимо ушей.

— Нужно мнение человека, который разбирается в жемчуге и не побоится сказать маме, что белое отличается от молочного.

Лидия Павловна подняла взгляд.

— Я прекрасно вижу разницу.

— Вот и докажи ему, — сказала Лена.

Ловушка захлопнулась.

Я сел в кресло, выбрав место поближе к выходу. Алла встретила меня улыбкой, в которой сочувствия, увы, оказалось гораздо меньше, чем я надеялся.

— Не радуйтесь, ваше сиятельство, — сказал я. — Следующей привлекут вас.

Девушка лукаво улыбнулась.

— Меня привлекли несколько недель назад, Александр Васильевич. Я уже дала заключение по оттенку шёлка.

— И каков приговор?

— Достойным вашей сестры я нашла лишь один образец. Остальные вернула бы поставщику.

Лена положила на колени два листа.

Старый эскиз сохранился в переписке с мастерской. Узкий лиф, длинные рукава, мягкая линия юбки и вышитая серебром ветвь, уходившая от талии к плечу. На втором листе часть деталей была перечёркнута рукой сестры.

— Я убрала высокий ворот, — пояснила она. — И не хочу закрывать шею кружевом.

Лидия Павловна на мгновение сжала губы. После прикосновения мёртвого аметиста на коже Лены остался яркий след. Врачи обещали, что он побледнеет, но такие печати покидают своих жертв долго и неохотно.

— Можно сделать мягкую стойку, — осторожно предложила мать. — Она ничего не будет касаться.

— Нет, мама. Я хочу, чтобы они видели. Чтобы все видели, через что я прошла и не сломалась. И это, — она дотронулась до шеи, — след не только моей победы, но дань уважения лекарям, которые вытащили меня с того света. Я не стану вести себя так, словно ничего не случилось. Теперь это — часть меня, и я приму её, какой бы уродливой она ни показалась гостям.

Лена сказала это спокойно. Только пальцы чуть сильнее сжали край папки.

В гостиной стало тихо, а мне хотелось зааплодировать сестре. Лена, моя Лена — в этом была она вся.

Алла первой придвинула к ней образец ткани, стараясь разрядить обстановку.

— Тогда я предлагаю открытую линию и никакого жемчуга у горла. Его можно перенести на рукава.

— Согласна, — сказала Лена.

Мать поправила лежавшее на столике кружево, хотя оно лежало ровно. Потом подошла к Лене и убрала выбившуюся прядь ей за ухо — осторожно, не касаясь шеи.

— Хорошо, — сказала она. — Будет без ворота.

Лена накрыла её руку своей всего на секунду. Затем обе вернулись к эскизам, словно ничего особенного не случилось.

Раздался звонок.