Пока мое внимание не переключается на перекаты загорелых мышц под собой. Он поджарый, но высечен будто из мрамора, как те статуи, что стоят дальше по залу. Мышцы сложены, как кирпичи. Грудные, пресс, предплечья. У меня текут слюни. Мои руки медленно очерчивают все выступы и впадины. Идеально. Завораживающе. Не из этого мира.

Он хрипло ворчит, позволяя мне ощупывать его с благоговением. Моя ладонь опускается на низ его живота, чувствуя тонкие волоски под пупком. Его пальцы соскальзывают на мои ягодицы и сжимают их. Я непроизвольно подаюсь вперед и чувствую его твердую плоть между своих разведенных ног. Как стальной лом.

— О боже, — выдыхаю я.

Он снова целует меня, властно, жадно, снова и снова заставляя меня чувствовать его возбуждение. Трение о клитор кружит голову. Его огромные теплые ладони скользят под мои стринги и сжимают задницу. Мои пальцы впиваются в его ключицы и плечи. Я тихо скулю, когда он задевает «ту самую» точку, и он отвечает грубым: — Да. Да.

Его голос — как педаль газа. Я трусь о него. Целоваться становится слишком трудно — это требует слишком много внимания, — поэтому наши губы лишь едва соприкасаются, пока мы делим один вдох на двоих, обмениваясь умоляющими, жалобными звуками. Мои соски слишком чувствительны, когда касаются его груди, и я жалею, что на мне нет бюстгальтера, который защитил бы меня от этой пытки.

— Может быть, нам… — он обрывает себя гортанным стоном. Похоже, он теряет контроль, но я слишком сосредоточена на оргазме, который нарастает от одного только трения. Его язык скользит вниз по моей шее, пока зубы не захватывают ворот моего свитера. Я срываю его с себя и беспомощно издаю стон, когда его руки накрывают мою грудь и сжимают её.

— Господи, — выдыхает он. — Твое тело… — Он вздрагивает, резко прижимаясь спиной к стене за нами. Только тогда я замечаю, что без свитера мой серебряный медальон обжег его кожу.

— Ох, — выдыхаю я. — Прости меня, пожалуйста.

Он потирает грудь. — Не извиняйся.

Осторожно я снимаю цепочку через голову и бросаю её на пол на свой свитер. Впервые за несколько месяцев я сняла её.

Рот Рида снова накрывает мой, его бедра непроизвольно толкаются вверх. Его большие пальцы задевают мои соски, заставляя меня извиваться. Я придвигаюсь ближе, мне нужно больше, я дышу как в лихорадке. Грязно. Это грязно. Трахаться там, где мы только что убивали. Хотела бы я, чтобы это не заводило меня так сильно, но мой мир рассыпается на искры и звезды, тело превращается в один сплошной поток электричества, а какофония моих сдавленных всхлипов и его приглушенного рычания становится оглушительной.

— Рид, — ною я, когда его губы прижимаются под моим ухом. Его руки не отрываются от моей груди, лаская и массируя. Он задевает соски до тех пор, пока боль между ног не становится невыносимой. — Рид, — повторяю я.

— Тсс, — успокаивает он. Еще одно медленное касание языком шеи. — Мы можем помедленнее.

Я не знаю, как сказать ему, что это не то, чего я хочу. Что я хочу, чтобы он разрушил меня изнутри и снаружи. Я пытаюсь дышать, пока он неспешно ласкает меня. Позволяю ему не торопиться.

— Я никогда не мог выкинуть тебя из головы, — шепчет он. — Это как пытка.

— Мне знакомо это чувство, — издаю стон я, когда чувствую, как его плоть пульсирует напротив моего низа.

Каким-то милосердным инстинктом он подхватывает меня и укладывает на холодный пол музея, нависая сверху.

— Еще, — умоляю я.

Он тихо смеется. — Я же раздавлю тебя.

— Давай.

Я тяну его на себя, пытаясь заставить его прижать весь этот восхитительный вес к каждой пульсирующей части моего тела. Ближе, ближе, ближе. Я не хочу, чтобы между нами было хоть какое-то пространство. Там, где заканчивается он, начинаюсь я. Я выгибаю спину, сливаясь с ним, пока он не издает низкий утробный звук, который я чувствую всем животом.

Он дотягивается до своей рубашки и подкладывает её мне под голову вместо подушки. Одним быстрым, уверенным движением он стягивает с меня юбку и белье; я отпихиваю их ногой и остаюсь лежать под ним обнаженной. Он ругается, когда его взгляд скользит по моему телу. Затем он опускается на колени между моих бедер.

Я наблюдаю за ним сквозь опущенные ресницы. Его руки уперты в бедра, грудь тяжело вздымается от рваного, частого дыхания. Живот сокращается, когда его возбуждение под брюками дергается.

Но я не могу перестать смотреть в его глаза. Они потемнели. Налились краснотой. Почти безумные от похоти и нужды. А я промокла. Бесстыдно. От того, как он смотрит на меня, влага стекает по моему бедру. Движимая чем-то, чего я никогда не чувствовала, я сгибаю колени, упираясь ступнями в пол, и раздвигаю ноги перед ним. Жар заливает мои щеки и грудь, но мне плевать. Мне нужно, чтобы он видел, что он со мной делает.

— Черт, — выдавливает Рид, закатывая глаза. Его ладони сжимаются в кулаки на бедрах. Приглушенное рычание рождается в его груди… и два закрученных бараньих рога прорастают из его макушки.

О боже мой. Их гребни светятся в лунном свете — глянцево-черные, древние.

— Ты говорил, что они ненастоящие, — мой голос едва слышен.

Я никогда не видела рогов демона. Чудовищные, яростные штуки. И всё же… такие красивые. Я смотрю на него в бесстыдном, испуганном восторге.

— Дерьмо, — ругается Рид, зажмуриваясь. Он сжимает рукой свой пах через ткань брюк. — Мне нужна минута… Прости меня…

— Не надо, — хриплю я. Громче сказать не получается. Я приподнимаюсь, чтобы осторожно протянуть руку. — Можно?

Брови Рида взлетают в настороженном удивлении. Я киваю, давая понять, что не шучу, и он придвигается ко мне, пока рога не оказываются прямо у моей ладони. Только тогда я замечаю, что моя рука дрожит. Но он молчит, и я тоже, когда провожу пальцами по изогнутой кости. Рид содрогается от стона.

— Чувствительные?

Он только кивает, опуская голову к моему животу. Мои пальцы едва касаются их, и он издает звук, будто ему проткнули легкое.

— Я солгал, — его голос настолько тихий, что я едва слышу. — Когда ты спросила, нужна ли мне твоя душа.

Мое сердце замирает. Каким-то образом в своем томлении я забыла, что мужчина, в которого я влюбилась, вовсе не человек. И я сейчас максимально уязвима: совершенно голая, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. На мне даже кинжалов нет. Но в голове эхом отдаются слова Рида: «Ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе боли, верно?»

— Это очень трудно? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Бороться с этим?

Он кивает, всё еще не поднимая глаз. — Я хочу тебя всю. Всё, что у тебя есть, я хочу забрать.

— Тогда бери, — говорю я ему. — Сделай меня своей.

Я еще раз провожу подушечками пальцев по его рогу, и Рид жадно приникает ртом к внутренней стороне моего бедра. Его язык подбирается всё ближе и ближе к моему центру, пока я снова ложусь, не в силах больше удерживать себя.

Я зажмуриваюсь, когда его губы касаются моей плоти. — Да. — Резкий вдох. — Ох. Прямо там…

Пожалуйста, никогда не останавливайся. Никогда не отрывайся от меня.

Он ласкает меня языком, пока я не оказываюсь на самом краю. Я скребу пальцами по прохладному мрамору, скуля и умоляя, пока он не вводит палец внутрь. Мое тело наполняется жаром, его так много, что я не могу усидеть на месте — дергаюсь и извиваюсь. Содрогаюсь от нужды. Он добавляет второй палец и крепко обхватывает меня за талию, пока берет меня рукой.

— О боже, — лепечу я. — О боже. О боже.

— Мне нужно быть внутри тебя, — шепчет он, скорее самому себе, чем мне. Он поднимает голову, и я вижу его дикий взгляд, перекаты мышц на плечах, рога, острые как копья. — Можно?

Я киваю так охотно, что шея напрягается. Он еще раз входит в меня пальцами, и в моем горле застревает всхлип. Звук моего возбуждения громко разносится по пустому крылу музея, но мне слишком сильно это нужно, чтобы беспокоиться.

— Черт, — говорит он с мрачным осознанием, сжимая рукой свой член через брюки. Он тверд как камень. — У меня ничего нет с собой.