— После заклинания зомби я просто держала их, и вдруг они стали горячими как угли. И светились так же. Прошло добрых две минуты, прежде чем я смогла снова взять их в руки… — Я смотрю на древнее серебро на своем поясе. — Но с тех пор они в порядке.

Питер заинтригованно поднимает бровь.

— Можно посмотреть?

Даже со своим заплывшим глазом он бережно осматривает серебро, замечая резьбу на рукояти. Уголки его губ опускаются, и я вижу, что он заметил что-то странное.

— Что там такое?

— Сейчас я взорву твой мозг, — бормочет он, не сводя глаз с моих клинков. — Идите за мной.

Мне хочется сказать ему, что на сегодня с меня хватит потрясений, но я покорно следую за ним прочь от зала Элкфор, увлекая за собой Софию и Эллиота. Мы лавируем между заспанными студентами, всё еще приходящими в себя после травм прошлой недели, пока Питер не толкает сказочного вида двери оружейной.

Там уже есть несколько студентов, кто-то сидит за верстаками, одному мастер помогает с косой. Мое нутро уже знает, зачем мы здесь. Питер ведет нас через загроможденные задние полки к той самой стеклянной витрине. Двойной корпус не был тронут или взломан. Ни трещин, ни сколов, ни отпечатков пальцев. Но там, на маленькой бархатной подушечке, кинжала с резьбой в виде ягуара больше нет.

— Поразительно, — говорит Питер.

София в замешательстве наклоняет голову.

— Объясни, пожалуйста.

— Твои клинки — это набор из трех, — говорит он мне. — Кинжал Демона, Кинжал Лимантриана и Кинжал Эона. Это антиквариат.

София рядом со мной замирает. Я крепче сжимаю свои клинки в руках. Кинжал Эона.

— Да, — произношу я напряженно. — Они принадлежали моему отцу, а до него его матери.

— Большинство исторических хроник утверждает, что охотники старого мира сражались двумя кинжалами, как и ты. Один обычно был украшен изображениями девиантов, чтобы напоминать охотнику о том, кого он стремится убить, в то время как другой был напоминанием о добре, которое он поклялся защищать.

— У моего отца на одном змея, а на другом олениха.

— Именно, — говорит Питер, как прилежной ученице.

— Она их до сих пор не назвала, — бормочет Эллиот Софии.

— Никакого уважения, — вздыхает София.

— Но, — продолжает Питер, — считается, что эоны сражались и третьим кинжалом. Часто его держали в скрытой кобуре и использовали, когда одно из других оружий было повреждено. И этот кинжал…

— Был смесью двух других, — заканчиваю я за него. — Света и тьмы.

Я вспоминаю резьбу на пропавшем кинжале. Ягуар — свирепый, кровожадный зверь — защищал своего детеныша.

— Пятерка для Вив. — Питер улыбается. — Твой набор может быть последним полным комплектом в мире. Все три связаны между собой древней магией. Если один из них уничтожен, все они реагируют. Ты говорила, они стали очень горячими?

— Будто побывали в горне.

Питер задумчиво поджимает губы.

— Возможно, Кинжал Эона был сожжен или переплавлен той ночью.

— Зачем? Кем?

Я не задаю ему свой последний вопрос: почему другой кинжал моего отца вообще был выставлен в школе, в которой он когда-то учился?

— Понятия не имею, — говорит Питер. — Давайте спросим оружейника.

— Почему он не заметил, что мои клинки — антиквариат, когда чинил их мне в первую неделю?

Питер слегка закатывает глаза.

— Большинство оружия здесь — антиквариат. Эта оружейная собирает святое оружие, подобное этому, с тринадцатого века. Не каждый мастер заметит каждую гравировку так, как я. Меня не просто так называют мистером Энциклопедией.

— Не думаю, что Соф имела в виду крутое новое прозвище, — замечает Эллиот.

— Ты этого не знаешь, — говорит София, скрещивая руки на груди. — Знания — это сексуально.

Питер поперхнулся воздухом.

— Давайте просто спросим, куда делся третий, — предлагает Эллиот.

Он уже в футе от оружейника, когда меня пронзает ужасающая мысль, заставляющая меня броситься мимо развешанного набора ножей и дернуть его назад за мощное предплечье.

— Стой, — выдыхаю я, вцепившись в его руку.

Эллиот в замешательстве прищуривается, и я его не виню. Но я не могу допустить, чтобы Эллиот сказал оружейнику, что Кинжал Эона когда-то принадлежал моей семье. Это не обязательно выдает во мне эона, кто угодно может владеть антиквариатом, но я не хочу, чтобы эта информация каким-то образом связала меня с моим отцом. На случай, если кто-то в школе знал, кем он был.

И всё же хранить этот секрет эона от друзей почти так же трудно, как хранить секрет охотника в моей реальной жизни. А я больше не хочу так жить. Я не хочу жить, не доверяя никому.

— Мы не можем говорить оружейнику… или кому-либо еще, что этот клинок принадлежал моей семье.

— Почему нет? — спрашивает Эллиот.

Но я не могу произнести слова. Мое сердце застряло в пищеводе. Я как ребенок, у которого страх сцены. Всё, что я могу, это скосить взгляд на Софию. Когда она вопросительно вскидывает брови, я медленно киваю ей, и она с Питером подходят ближе.

— Она эон, — говорит София так тихо, что я почти не слышу слов.

Тишина поглощает нас четверых. Но Эллиот и Питер не ахают. Они не расширяют глаза и не делают дрожащих шагов прочь от меня.

— Так вот как тебе удалось ударить меня, когда мы спарринговали в зале в первый день, — говорит наконец Эллиот, будто это не давало ему покоя. Но в его глазах всё еще тепло, и я чувствую такое облегчение, что мои колени готовы подогнуться.

— Как… — Голос Питера звучит хрипло. — Я не думал, что они еще остались.

— Только я, — говорю я слабо. — По крайней мере, из тех, кого я знаю.

— Никто не должен знать, — повторяет София.

Будто они не знают, насколько я опасна. Какую опасность это знание представляет для них самих.

— Мы будем защищать твой секрет ценой своих жизней, — говорит Эллиот.

От кого-то другого это прозвучало бы драматично, но когда он сжимает мою руку, его мозолистая ладонь теплая на моих костяшках, я знаю: в его словах нет ни капли преувеличения.

— Можешь на это рассчитывать.

— Спасибо. — Я смеюсь, сглатывая комок эмоций, подступивший к горлу.

Когда я смотрю на Питера, он всё еще немного в шоке. Я пытаюсь скрыть мольбу в глазах, но он, должно быть, всё равно её замечает, потому что говорит:

— Вив… Вы — все вы — моя семья. Единственная семья, которая у меня осталась, пожалуй. Я бы ни за что ни одной живой душе не сказал. — Он кивает самому себе, будто пытаясь вернуться к делу, хотя я знаю, что сегодня же он засядет за тонны исследований об эонах. — Но тебе действительно стоит спросить оружейника, куда делся кинжал. Может, скажешь, что хочешь его взять на время? Для этого и предназначены клинки в этой секции. Это как версия Харкера для аренды высокотехнологичного оборудования.

— Ладно. Это хорошая идея, — говорю я ему, тоже беря себя в руки. — Я сейчас вернусь.

Подойдя к прилавку, я так и делаю.

— Привет. Я хотела взять кинжал из стеклянной витрины, тот, что с ягуаром, но кажется, им уже кто-то пользуется?

Оружейник встречает меня легкой улыбкой. Не похоже на человека, который считает, что ценный экземпляр оружия Харкера был уничтожен.

— Его взяли несколько дней назад.

— О, черт. — Я изображаю будничное разочарование. — Можно спросить, кто?

— Дай-ка сверюсь с журналом. — Оружейник листает массивный кожаный том, а я жду, постукивая ногой, пока не заставляю себя замереть.

— Вот, пожалуйста, — говорит он.

Наконец-то.

— Кто это был?

— Китти Бриггс. Она была дисциплинированной в плане аренды этим летом. Уверен, она вернет его в течение недели.

Струйка ужаса пробегает по моему позвоночнику.

— Здорово. А когда она его взяла?

— Посмотрим… В пятницу вечером.

Ночь заклинания зомби. И это… невозможно. Китти покинула школу задолго до этого.

Его брови хмурятся.

— Ты в порядке?

— Вы помните, как открывали ей витрину? — Я заставляю свой голос не дрожать.