Он сидел рядом, пока не прогорела последняя ветка. Симбионт мог чинить лёгкие и кожу, но не прикоснулся к страху. Значит, эту работу придётся делать самому.

К первым заморозкам Михаил накопил мешок ржи, несколько серебряных и медных монет, два полотенца, запас соли и новый топор, купленный у проходившего торговца вскладчину с Федькой. Богатством это не было. Зато каждая вещь принадлежала ему ровно до тех пор, пока управляющий, помещик или государство не решат иначе.

Однажды утром Михаил заметил на воде в ведре своё отражение. Лицо оставалось чужим, но уже не мёртвым. Щёки заполнились, взгляд стал яснее. Под левым глазом исчезло тёмное пятно, которое Пелагея считала родимым. Волосы отросли густыми и почти чёрными.

Он потрогал место, где прежде была отметина.

Тело не просто выздоравливало. Оно редактировало себя, медленно и без спроса.

Снаружи раздался голос Никифора:

— Михайла! В контору ступай. Управляющий твои бумаги поднял.

Михаил вылил воду, надел полушубок и запер дверь клети.

Летом он научился снова быть работником. Теперь предстояло выяснить, кем его считало государство.

Пожар в деревне

Пожар в деревне. Автор: Николай Дмитриев-Оренбургский. Дата создания: 1885.

Бумаги лежали на столе тремя стопками.

До усадебной конторы Михаил дошёл по дороге, которую утренний мороз на несколько часов сделал проезжей. Колея шла между голыми липами, затем поднималась к господскому дому; по краям лежал зернистый серый снег, перемешанный с землёй. Под каблуками хрустело, зато в низине уже блестели лужи. Над полями тянулись длинные облака, и ветер то приносил запах конюшни, то выдувал его, оставляя сырой холод.

Сама контора занимала нижний этаж деревянного флигеля на каменном подклете. Здесь было тесно, сухо и заметно теплее, чем в крестьянской избе. Маленькие окна давали мало света, поэтому стол придвинули почти к стеклу; за ним виднелись голые ветви сада и раскисавшая дорога. Бумага, чернила и печное тепло создавали отдельный мир, в котором человеческая жизнь умещалась в строку.

В первой находились приходские записи, принесённые отцом Василием; во второй — помещичьи ведомости. Третью составляли листы последней ревизии, переписанные для хозяйственных нужд. Михаил ожидал увидеть хотя бы подобие паспорта и вместо этого обнаружил, что его личность распределена между церковью, государством и владельцем.

— Подойди, — велел Андрей Харитонович.

Писарь Степан освободил край стола. От чернильницы пахло уксусом и железом. Михаил встал так, чтобы не заслонять свет из маленького окна.

— Вот ты, — сказал управляющий, указывая на строку. — Читай.

Проверка была приготовлена заранее.

Знакомые слова Михаил различил не сразу. Почерк Степана состоял из тонких петель, сокращений и росчерков. Буквы соединялись иначе, твёрдые знаки возникали там, где современный глаз их не ждал. Однако цифры оставались цифрами.

В строке значилось: «Михаил Андреев сын», двадцать шесть лет по предыдущему счёту, деревня Красный Лог, двор такой-то. Рядом были записаны Аксинья, Григорий и Евдокия. Возле их имён стояли кресты, сделанные позднее другим пером.

Михаил провёл языком по пересохшей губе. Чернильные кресты были маленькими и аккуратными, отчего становилось ещё тяжелее: чужая рука одним движением закончила три жизни. Степан заметил, что посетитель задержал взгляд, и перестал нетерпеливо постукивать пером. Несколько мгновений в комнате слышалось только потрескивание берёзового полена.

— Не умею, — сказал Михаил.

Андрей Харитонович постучал пальцем по возрасту:

— А это?

— Двадцать шесть.

— Значит, цифры знаешь.

— Самую малость.

— Немного — это до десяти?

— До тысячи.

Степан оторвался от бумаг. Писарь был моложе управляющего, сутул и всегда держал пальцы так, словно между ними находилось перо.

— Складывать умеешь?

— Если несложно.

— Семнадцать да двадцать восемь.

— Сорок пять.

— Двенадцатью семь?

Михаил едва не ответил «восемьдесят четыре» сразу, но выдержал паузу.

— Восемьдесят четыре.

Управляющий смотрел на него без прежней снисходительности.

— Кто учил?

Правдивого ответа не существовало. Школа, институт или даже вечерние таблицы в телефоне звучали одинаково безумно.

— Не помню. Может, отец Василий.

Священник покачал головой:

— Крестил я тебя, исповедовал, а учить счёту не учил. Отец твой сам больше десятка по пальцам считал.

— После горячки люди забывают, а не приобретают, — заметил Андрей Харитонович.

Михаил посмотрел на лист. Возле его имени перо оставило крошечную кляксу. Человек из будущего мог рассказать про повреждение мозга, ложные воспоминания и внезапно открывшиеся навыки, однако ни одно объяснение не выдержало бы следующего вопроса.

— Может, умел раньше и скрывал.

— Зачем?

— Чтобы на писарскую работу не поставили.

Степан хмыкнул. Управляющий впервые улыбнулся по-настоящему.

— Это уже похоже на разум.

Он развернул ведомость и объяснил, зачем вызвал Михаила. После пожара двор формально не исчез: дворовое место оставалось, прежний хозяин был жив, а подати и работы продолжали числиться. Часть повинностей мир разложил между соседями, часть накопилась недоимкой. Пётр Аркадьич мог простить её, мог взыскать позднее или переселить Михаила к другому двору.

— А жена и дети? — спросил Михаил.

— Что жена?

— Их смерти где записаны?

Отец Василий придвинул приходскую книгу. Там числа стояли рядом с именами, причиной значилось «от огненнаго случая». Запись была короткой. Три человеческие жизни занимали меньше места, чем расход овса за неделю.

— Теперь всё верно? — спросил управляющий.

— В бумагах — да.

— Для того бумаги и ведут.

Михаил не стал отвечать. Степан переписал сведения в хозяйственную ведомость, высушил чернила песком и вернул лист в папку. Так семья окончательно разделилась: мёртвые ушли в церковную книгу, живой остался в помещичьей.

— С дворовым местом что будет? — спросил Михаил.

— Опять?

— Вы велели прийти из-за бумаг.

— Вот бумаги и показываю.

— В книге написано, что двор мой?

— Числится, что ты при том дворе. Земля господская.

Разница напоминала аренду без договора и срока, только арендодателю принадлежал ещё и арендатор.

— Я могу просить Петра Аркадьича отпустить меня?

В комнате стало тихо. Отец Василий посмотрел на Михаила с жалостью, Степан — с любопытством. Управляющий медленно сложил руки на груди.

— Просить можешь.

— За выкуп?

— Откуда у тебя выкуп?

— Заработаю.

— Сколько?

Михаил не знал.

— Вот и Пётр Аркадьич не знает, — продолжил Андрей Харитонович. — Ты здоровый работник, мастер тебя хвалит. Через год, может, женишься, двор поставишь, дети пойдут. Отпустить тебя сегодня — значит отдать всё это неизвестно за что.

В старом мире будущий заработок принадлежал самому человеку, пока договор или долг не забирал часть. Здесь будущие дети уже присутствовали в расчёте владельца, хотя Михаил не был уверен даже в способности захотеть женщину.

— Государь разрешил отпускать крестьян с землёй, — сказал он.

Эту новость Михаил услышал от отца Василия несколькими неделями раньше. Указ дошёл до губернии, затем до уездных властей и стал предметом разговоров среди помещиков. Священник пересказывал его осторожно: свободу можно было получить только по добровольному соглашению с владельцем, а условия ещё требовали государственного утверждения.

— Разрешил, — подтвердил управляющий. — Не приказал.

— Пётр Аркадьич будет отпускать?

— Не твоё дело.

— Моё.

Ответ вырвался прежде, чем Михаил успел остановиться.

Андрей Харитонович поднялся. Он был на голову ниже, но пространство конторы принадлежало ему, как и лежавшие на столе имена. Никифор сделал шаг к Михаилу.