Не дожидаясь разрешения войти, дверь медленно поползла в сторону, и в дверном проеме показалась улыбающаяся физиономия Иона, того самого, который спал на сдвинутых стульях. Вместе с молдаванином в комнату вползло облако зловонного дыма, пахнущего ладаном и аммиаком одновременно. Продолжая глупо улыбаться и не замечая побочных ароматов, которые он принес с собой, племянник Богдана Осиповича поманил меня пальцем и шепотом позвал:

— Выдь на минутку, а?

Я посмотрела на Наташку и хотела было вылезти из-за стола, но подруга треснула меня ногой под скатертью и громко приказала:

— Сиди уж!

Глупая улыбка скрылась за дверью, и мы еще какое-то время наслаждались относительным покоем и странным запахом, повисшим в нашей комнате.

— Слушай, а что это за вонь? — покрутив носом, сморщилась Наталья.

— Есть такая спиралька специальная, от комаров. Ее, наверное, и жгут, — выдвинула предположение я.

Не успела Оганезова возразить, что спиральки от комаров пахнут совсем по-другому, как снова раздался стук в дверь, которая медленно приоткрылась, впуская новую порцию дыма, и Ион просительно проскулил в щелочку, обращаясь на этот раз к Оганезовой:

— Ну хоть ты, Натка, выдь, а?

Я прыснула в кулак, а Наталья решительно отложила чайную ложку, которой ела варенье, вылезла, гремя стулом, из-за стола и двинулась к двери.

— Богдан Осипович! — громогласно звала она на ходу. — Богдан Осипович, когда же это безобразие прекратится?

— А что такое? Куру жарим, — тут же раздался задиристый женский голос, принадлежность которого мне определить так и не удалось, потому что Оганезова закричала еще громче:

— Да я не про вонь, хотя и про это тоже!

Потом с кухни начали доноситься оправдывающиеся голоса пирующих соседей, уговаривая Наталью не сердиться и принять участие в общем веселье. Но подруга понимала, что непредвиденное застолье может запросто сорвать наши планы по поимке преступника, и поэтому категорически отказалась составить молдаванам компанию, чем навлекла на себя подозрения в мизантропии и великодержавном шовинизме.

— Ты, Наталья, людей не любишь, — пенял ей Богдан Осипович, снимая пробу с жареных баклажанов. — И нас, молдаван, ты тоже не любишь.

— При чем здесь любишь — не любишь? — сердилась Наталья. — Я, Богдан Осипович, прошу вас унять племянников! Скажите своему Иону, чтобы он не приставал к моей подруге.

— Во-от, Наталья, в этом-то все и дело! — наставительно заметил сосед, хрумкая соленой тыквой. — Говорю ж, людей ты не любишь.

— Вы можете поручиться, что этот жлоб не припрется в нашу комнату среди ночи? — качала права Оганезова. — Он же нажрался как свинья и сейчас будет мотаться туда-сюда по квартире, как дерьмо в проруби. Так что клянитесь, что он к нам больше не сунется.

— Да кто ж тебе такие гарантии может дать? — удивлялся Богдан Осипович. — Что ж я его, к стульям привяжу?

— А хотите, я сегодня на диване лягу, буду ваш покой охранять? — вдруг, расправив усы, вышел с инициативой уже пьяненький Штефан Юлианович, чью раскладушку собирались предоставить вновь прибывшему родственнику, а его положить к женщинам и детям на место толстой Лючии.

— Да как это ты ляжешь на диване, когда я за активированный уголь на нем сегодня сплю? — всполошилась толстуха, перестав подкидывать на коленке голозадого младенчика.

— Ты, Лючия, и завтра на диване можешь поспать, — оборвал ее дядя Штефан, которому идея охранять наш покой нравилась все больше и больше. — А сегодня Ион пьяный и буйный, сама понимать должна.

Наташка подумала-подумала, да и согласилась пустить к нам дядю Штефана.

* * *

Мы, конечно, подстраховались, договорившись с телевизионщиками, что Неля и оператор Петя засядут в кустах у подъезда с кинокамерой и снимут проникновение злодея в наше жилище, но грубая мужская сила в лице стодвадцатикилограммового усача преклонных годов никогда не бывает лишней в подобных переделках.

Обрадованный неожиданно свалившейся на него удачей, Штефан Юлианыч усиленно зазевал, покинул праздничный стол, вытащил из раскладушки свои спальные принадлежности и пришел к нам осваивать диван, пока не передумали. А уже через пять минут его вставные челюсти плавали в стакане, а сам он, отвернувшись к стене, тихо сопел носом во сне.

Следом за дядей Штефаном начали, позевывая, расходиться и остальные участники застолья. И уже к половине первого ночи в квартире на Чистых Прудах стояла необычная для нашего дома тишина, прерываемая лишь невнятным бормотанием подвыпивших мужчин, отходящих ко сну.

Я лежала на полу между столом и диваном и крепилась изо всех сил. Слушала сонное посвистывание, доносящееся из-за шкафа, где притаились моя спасательница, и с ужасом понимала, что рассчитывать мне придется только на себя.

Сначала я вставала каждые три минуты и на цыпочках кралась за шкаф, чтобы толкнуть Оганезову в плечо и попросить ее потише свистеть носом. Спала Наташка сидя, привалившись усталой головушкой к стене. А потом я плюнула, оставила подругу в покое и стала прислушиваться к тому, что происходит в квартире.

Как обычно, на кухне капала вода из крана, и время от времени громко и хлопотливо урчал унитаз. Внимая его неразборчивым жалобам, я то и дело проваливалась в сон, но все же брала себя в руки, нечеловеческим усилием воли стряхивала мутное оцепенение и просыпалась. Пока окончательно не заснула.

Проснулась я оттого, что скрипнула дверь и потянуло сквозняком. А потом раздались осторожные шаги и кто-то нагнулся над моим матрасом. Я приоткрыла один глаз и в неверном свете фар проезжающей за окном машины увидела фигуру, склонившуюся надо мной, и расплывчатый блин лица моего убийцы.

— Помогите! — слабо пискнула я, приготовившись к верной гибели.

Вот тут-то и не растерялся проснувшийся Штефан Юлианович.

— Ах ты, паскудник, что ж ты к девке незамужней полез? — закричал бдительный усач, хватая мерзавца за ногу.

Стакан с зубами дяди Штефана, задетый в процессе борьбы, свалился с подлокотника дивана. Холодная вода меня взбодрила и окончательно привела в себя.

— Ион, ты, что ли, шалишь? — недовольно спросил хозяин вставных челюстей, вглядываясь впотьмах в лицо задержанного.

В ту же секунду вспыхнул верхний свет, включенный чьей-то уверенной рукой, и я зажмурилась от неожиданности. Зажмурилась еще и потому, что увидела рядом с собой совсем не того человека, которого ожидала увидеть. Нет, трубадур Таганский тоже был здесь. Он отдернул руку от выключателя и кинулся на завизжавшую Дарью, которую крепко держал за ногу дядя Штефан.

— Валька, я тебя предупредить пришла! — выпалила приемная дочь Руслана Ножкина, вырывая щиколотку из цепких пальцев молдаванина. — Это Иван Светочку убил, и тебя хотел убить, но я не могу так больше! Иван сказал, что женится на мне и если тебя не станет, то не станет и Руслана, и мы сможем жить одни. Мешаешь ты ему, понятно? И Светка мешала. Это он ее убил, я точно знаю!

— Что несешь, поганка? — вскипел Таганский. — Свои делишки на меня решила повесить?

Дядя Штефан выпустил ногу девчонки и, вскочив с дивана, вцепился в запястья блатного барда, ринувшегося на Дашу.

— Ты ее в машине задушил! — завизжала Дашка, чувствуя поддержку со стороны.

Я тяжело вздохнула и тоскливо уставилась в стену. Значит, все-таки Таганский… А я-то надеялась, что это кто-нибудь другой… Разочарование мое было так велико, так велико! Почти так же велико, как в тот роковой день, когда я лишилась палантина. Даже еще сильнее. Я чувствовала себя так, словно, помимо палантина и брелока, у меня свистнули еще и казан с цветочками, домашние тапки, папки «Эрих Краузе» две по Цене одной, бошевскую дрель и масло «Доярушка».

В дверях толпились разбуженные соседи, среди которых с камерой и микрофоном стояли телевизионщики. Даша оглянулась на Нелю, натянула на кисти рук рукава растянутого свитера, став смутно похожей на кого-то забытого, должно быть, на Пьеро из сказки, и с жаром продолжала, тыча пальцем в Таганского: