Он задумался над следующим именем и провёл от записи черту в сторону. Вспомнил первую встречу с Мином на каменном плато над ущельем, среди ещё дымившихся остатков разбитого каравана, а потом — как в Чияне спросил его о потёртой синей ленте на предплечье. Тогда парень тихо усмехнулся, да так ласково, что купец на миг забыл все его колкости. Му Кай уверенно написал ниже: «Шань Яо».

Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошла Су Лин. Она оправилась от слабости и ступала легко и уверенно. Сердце Первого Звука, обретённое в мёртвом посаде Разлома, восстановило силу её родового искусства. Теперь каждый вечер девушка садилась у постели больного отца с белой пипой и перебирала её струны. Чистый Звук Души проникал в иссохшее тело старого мастера, вымывал остатки застарелой ядовитой смолы и залечивал трещины в стенках русел. Впервые за долгие зимы отец засыпал глубоко, без мучительного жара в груди.

Поверх тонкого шёлкового платья Су Лин носила просторный тёмный халат Мина. Плотная ткань топорщилась на её узких плечах, длинные рукава девушка подворачивала вдвое. Во внутреннем дворе слуги шептались за её спиной. Вчера и отец, приоткрыв ясные глаза, долго разглядывал подол чужого халата. Потом спросил, долго ли дочь собирается кутаться в обноски погибшего чужака.

Су Лин тогда лишь поправила ворот на горле:

— Пока хозяин не придёт за ним.

Вслед за девушкой в комнату вошли двое.

Тай Цзин держался прямо, хотя под глазами залегли глубокие тени. Он вернул древний меч «Лазурный Рассвет» старейшинам Дома Лазурного Клинка, а от почётного места за столом победителей отказался. Мечник считал, что так и не выплатил свой долг. От одной мысли о том, чтобы сидеть в тепле и выслушивать похвалы, ему становилось тошно. С утра до темноты он изводил себя на тренировочном дворе: крушил манекены голыми руками, брался за тупое учебное оружие и продолжал бить. Каждый вечер Чу Юнься, приносила ему горшочки с заживляющими мазями. Она сердито бранила его за содранную до мяса кожу на костяшках и сидела рядом, пока дрожь от переутомления наконец не отпускала мечника.

Последним переступил порог Бао Ту. Здоровяк вернулся из Долины Тысячи Зверей всего три дня назад. Он стал шире в плечах, от него пахло звериным жиром и костровым дымом; за ужином дикарь сжирал по целому бараньему боку, а на рассвете поднимал каменные жернова на заднем дворе лавки.

— Зачем звал, купец? — Бао Ту с грохотом опустил кулачище на край стола. — Опять фальшивками торгуют? Скажи, кому свернуть шею, я схожу.

Му Кай покачал головой и развернул на столе широкую карту приграничных земель.

— Взгляните сюда.

Му Кай указал на северный конец тракта. Там владения Чияня граничили с безымянными каменистыми пустошами.

— Это плато над ущельем. Место, где мы встретили Лу Мина. Дальше — дикие скалы и ледяные хребты. На картах континента за ними ничего нет. Пустота. Глухие горы, куда не летают даже почтовые ястребы.

— И при чём тут камни? — нахмурился Бао Ту, скрестив волосатые руки на груди.

— Мин рассказывал о доме, — тихо произнёс Му Кай, глядя на троих спутников. — Там живёт его мать. Травница. Простая женщина, которая ждёт сына из похода. Если Мин остался на Дне Разлома… если его больше нет среди живых, она не должна узнавать об этом из сплетен бродячих торговцев через пять лет. Оставить её в неведении — подлость. Мы обязаны прийти и сказать ей правду. Ради нашего друга. Нужно найти место, откуда пришёл Лу Мин.

Спутники молчали. В масляной лампе потрескивал фитиль.

Су Лин подошла к столу и положила тонкие пальцы на край пергамента рядом с рукой купца.

— Я еду.

Тай Цзин кивнул и тронул рукоять простого железного клинка на поясе:

— Мой меч свободен. Я с вами.

Бао Ту шумно втянул носом воздух. Оглядев собравшихся, он оскалил крупные зубы:

— Чего тут думать? Раз уж у рисовальщика осталась мать в глуши, найдём её. Если надо будет — на собственном горбу донесу её сюда, в Чиянь, и пусть попробует хоть одна собака косо взглянуть. Собирайте вьюки.

О древнем нерушимом барьере за ледяными хребтами спутники ничего не знали. Он отделял от остального мира целый край и веками укрывал его от жадных великих сект.

* * *

Шань Яо подняла глаза к северным скалам. Высоко над их острыми вершинами белела тонкая нить. С каждым рассветом небесная трещина светилась ярче.

Девушка стояла на замёрзшем берегу горного озера Павильона Тихих Вод. Над Долиной Серого Пика медленно занимался рассвет; ветер трепал полы её лазурного халата. Шань Яо совсем не чувствовала холода. Снег густо кружился вокруг неё при любой погоде и никогда не таял. Когда-то Мин помог ей раскрыть и укротить силу Нефритового Зеркала. Теперь эта сила окончательно слилась с её истоком. Ученицы Павильона давно оставили прежнее прозвище наследницы, «Ледяная Фея». За её спиной они с благоговением шептали: «Императрица».

Старейшины уже вторую неделю спорили, что означает трещина в небе. Одни твердили, что духи предков разгневались, другие требовали укрепить охранные массивы обителей. Только Шань Шэнь сохраняла спокойствие. Матриарх уже послала к дальним северным отрогам трёх лучших следопытов и сделала это тайно, без согласия остальных школ Долины.

Следопыты вернулись этой ночью. Даже старые наставники опешили, услышав, что через трещину в небе над хребтом в долину хлынула чужая ци. Она оказалась втрое плотнее той, которой пользовались здешние практики. Теперь старейшины спорили, как обуздать эту силу. Заодно решали, кому возглавить передовой лагерь у подножия расколотых пиков, и тут Шань Яо шагнула вперёд, подняв ладонь.

— К северному перевалу пойду я.

Девушка сквозь шёлк рукава тронула деревянный гребень, который хранила у запястья, и ушла от берега готовиться к долгому подъёму.

* * *

За каменным столом Мин до хруста сжимал в пальцах кисть. Во внешнем Архиве Великой Тан время шло по-своему. Над головой сотни формул висели под белым агатовым куполом, который рассеивал их свет по залу. День здесь никогда не кончался, а пепельные ураганы оставались далеко, в бездне. В сухом воздухе стоял запах толчёных минералов и древнего дерева.

— Выше локоть! — гремел в его висках голос Гу Ланя. Старик не давал спуску ни на полвздоха. — Линия должна дышать, а не ползти по бумаге раненым червём! Ты замыкаешь охранный контур, щенок, а не подписываешь заёмное письмо в кабаке! Снова!

Пальцы правой руки свело судорогой. Мин зашипел сквозь зубы, но удержал кисть в сведённых пальцах. За недели непрерывной муштры он исписал сотни полос танского пергамента, одну за другой покрывая их плотными рядами знаков.

Чуть в стороне, возле высокого стеллажа, сидела Ши Эр.

— Папа… когда эту бумагу можно будет скушать?

— Не трогай, — отозвался Мин, не отрывая взгляда от пергамента. — Это «Знаки Уплотнения». Проглотишь — живот затвердеет, как булыжник, придётся тебя на ремне за собой таскать.

Ши Эр обиженно надула губы и принялась грызть нефритовый футляр.

Мин взглянул на верхнюю полку. Там стоял толстостенный хрустальный флакон с Первородной Тушью, которую он собрал со Стража. Густая чёрная масса медленно ворочалась внутри, отливая металлом. Временами она прижималась к прозрачной стенке, и тогда на ней проступало что-то вроде любопытной мордочки. Казалось, зверь во флаконе пытался разглядеть освещённую ротонду.

Мин отложил кисть и размял затёкшие пальцы. Затем подошёл к нише, где ещё вчера оставил тубусы из лазурного камня.

Он достал узкий шёлковый свиток, развернул его на столе и вчитался в пояснения к сложному составному узору:

«Знак Оживления».

Мин читал и всё больше удивлялся. Мастера Тан умели придавать жизнь символам, начертанным на камне или железе. Для этого они вплетали в основу узора этот знак и передавали ему малую долю собственного круговорота ци. Знак собирал рассеянную стихию в отдельный контур. Чернильное творение могло жить, двигаться и сохранять форму, а создателю уже не требовалось постоянно питать его своей силой. Так мастера получали бессменных стражей и смотрителей залов, создавали каменных вестников.