Около четырех я не дрогнув усадил Эллен в такси, и мы поехали на вокзал. Ветер снова стал резким и промозглым и швырял в лицо обжигающий снег, на улицах озябшие люди с несчастным видом ждали автобусов и трамваев, которые не могли вместить всех топтавшихся на остановке. Глядя на них, я пытался радоваться тому, что нам так повезло, никаких житейских забот и тягот, но на самом деле теплый и уютный мир представителей элиты, частью которого я был еще вчера, вдруг исчез. И в ней, и во мне появилось что-то – что-то враждебное, абсолютно не свойственное нашему привычному мирку; оно ощущалось и в громыхающих рядом трамваях, и в улицах, по которым мы проезжали. Я почти с ужасом пытался представить, что было бы, если бы я, скажем так, не вторгся коварно в замыслы Эллен. Люди, цепочкой растянувшиеся вдоль перрона в ожидании поезда, казались мне такими же далекими, как те, из моего благополучного мирка, только от вокзальной толпы постепенно относило меня самого, все дальше и дальше.
Билет я купил в тот же вагон, но на более дешевое место. Вагон был старого образца, с тусклым светом, с ковриками и обивкой, которые копили пыль вот уже лет двадцать. На ближайших местах было человек шесть, я их едва замечал, разве что как антураж той фантастической реальности, существование которой я, наконец, начал осознавать. Мы с Эллен вошли в ее купе, заперли дверь, сели.
И тут я вдруг обнял ее и нежно прижал к себе, но это была особая нежность, как будто Эллен была маленькой девочкой, но ведь она и была ею. Она вяло попыталась высвободиться, а потом затихла, покорно терпела мои объятья, вся напрягшаяся, сплошной комок нервов.
– Эллен, – потерянно пробормотал я, – ты просила, чтобы я верил тебе. Но мне-то ты точно можешь довериться, ведь правда? Может, тебе станет легче, если ты мне что-нибудь расскажешь?
– Я не могу, – еле слышно отозвалась она. – То есть... мне нечего рассказывать.
– Ты познакомилась с ним в поезде, когда ехала домой, и влюбилась, да?
– Не знаю.
– Скажи мне. Ты его любишь?
– Не знаю. Не спрашивай меня ни о чем, ну, пожалуйста.
Но я продолжал допрос.
– Называй это как хочешь, но он сумел тебя увлечь. И теперь хочет тебя использовать; пытается кое-чего от тебя добиться. Но он не любит тебя.
– Это так важно? – почти шепотом спросила она.
– А ты как думала? И вместо того чтобы постараться побороть это... эту слабость, ты сражаешься со мной. А ведь я люблю тебя. Слышишь? Я только сейчас решился сказать, но это уже давно. Я люблю тебя.
На ее нежном лице мелькнула глумливая усмешка, примерно такую же я видел у перебравших виски мужчин, которых жены пытаются увести домой. Но это, по крайней мере, было уже что-то осмысленное, человеческое. Я сумел добиться контакта, пусть совсем слабенького, все равно он был гораздо более надежным, чем раньше.
– Эллен, ответь мне на один вопрос. Он тоже собирался ехать этим поездом?
Она растерялась, спохватившись, помотала головой, но на секунду позже, чем следовало бы.
– Послушай, Эллен. Я хочу задать еще один вопрос, ты уж постарайся на него ответить. Если взять Западную ветку, то когда именно он должен был сесть на наш поезд?
– Не знаю, – произнесла она явно через силу.
И в этот момент я уже точно знал, что он здесь, в нашем вагоне, мне даже не нужно было ничего спрашивать. И она знала, что он где-то там, за дверью; кровь отлила от ее щек, а в глазах снова появилось звериное упрямство. Я спрятал лицо в ладони, пытаясь сосредоточиться и что-нибудь придумать.
Примерно час с лишним мы так и сидели, почти не разговаривая. За окном промелькнули огни Чикаго, потом Иглвуда, потом потянулись бесконечные пригороды, потом огни исчезли вообще – мы выехали на окутанные тьмой равнины Иллинойса. Казалось, даже поезд сразу немного съежился, ему стало неуютно и одиноко. К нам постучался проводник, предложил застелить постель, но я сказал, что не нужно, и он ушел.
Спустя какое-то время я убедил себя в том, что это вынужденное противоборство с Эллен нисколько не противоречит остаткам моего здравого смысла и веры в изначальную справедливость людей и мирового устройства. То, что цели этого типа были, как у нас принято говорить, «преступными», сомнений не вызывало, однако же не стоило приписывать ему изощренный, изворотливый ум, присущий только незаурядным личностям, равно как и считать его чудовищным злодеем. Он оставался тем, кем он был, – пройдохой, и действовал так, как диктовали ему его натура и корысть, заменявшие ему душу и сердце. И все же я почти наверняка знал, что мне предстоит увидеть, как только я открою дверь.
По-моему, Эллен даже не заметила, как я встал с диванчика. Она прикорнула в уголке, взгляд у нее был слегка затуманившийся, будто даже ее мысли, как и все тело, оцепенели. Чуть-чуть ее приподняв, я сунул ей под голову пару подушек и накрыл своей шубой ноги. Преклонив колено, поцеловал ее руки, потом вскочил, рванул дверь и вышел из купе.
Закрыв за собой дверь, я какое-то время постоял, привалившись к ней спиной. В коридоре горел только ночной свет – по одному светильнику в каждом конце. Постанывали вагонные сцепления, постукивали стыки рельсов, в соседнем купе кто-то громко сопел во сне. Спустя несколько секунд я разглядел у радиатора, прямо у двери курительной, знакомую фигуру... котелок, воротник пальто поднят, как будто этот тип замерз, руки в карманах. Как только я его увидел, он развернулся и вошел в курительную комнату, я тоже двинулся по коридору туда. Он сидел дальнем углу – на кожаной кушетке. Я плюхнулся в стоявшее у самой двери единственное кресло.
Войдя, я сразу же ему кивнул, а он в ответ разразился своим мерзким беззвучным смехом. На этот раз он корчился очень долго, казалось, он никогда не успокоится, и тогда я спросил, лишь бы как-то его заткнуть:
– Откуда вы? – я постарался произнести это как можно естественней.
Он прекратил смеяться и пристально на меня посмотрел, пытаясь понять, к чему я клоню. Когда он все же рискнул ответить, голос его был каким-то приглушенным, будто он говорил сквозь шелковый шарф, и каким-то очень далеким.
– Из Сент-Пола я, приятель.
– Ездили домой?
Он кивнул. Потом сделал глубокий вдох и жестким, угрожающим тоном произнес:
– В Форт-Вейне тебе бы лучше сойти, приятель.
Он был мертвецом. Он умирал. Да-да. Все это время. Но какая сила бурлила в нем, как кровь в жилах, это она гоняла его то в Сент-Пол, то обратно... лишь теперь она медленно иссякала. Теперь совсем иная сила, подталкивающая к смерти, наполняла того человека, который ударил Джо Джелка по голове кастетом.
Он снова заговорил, неровным голосом, превозмогая себя:
– Лучше бы тебе убраться отсюда в Форт-Вейне, приятель, а не то укокошу. – Он пошевелил рукой, спрятанной в карман, и я увидел дуло револьвера, обтянутое материей.
– Ничего у тебя не выйдет, – я помотал головой. – Учти: я все знаю. – Он зыркнул на меня своими бешеными глазами, пытаясь определить, вру я или нет. Потом зарычал и резко качнулся, будто хотел вскочить на ноги.
– А не убраться ли тебе отсюда, приятель, пока кости целы! – хрипло выкрикнул он. Поезд как раз сбрасывал скорость перед станцией Форт-Вейн, и крик этот прозвучал довольно громко из-за притихшего стука колес, но подняться на ноги мой противник так и не смог – видимо, слишком уже ослабел; мы так и сидели, испепеляя друг друга взглядом, а снаружи тем временем рабочие простукивали колеса и тормоза, а впереди громко и обиженно пыхтел паровоз. В наш вагон никто не зашел. Вскоре проводник закрыл дверь тамбура и прошел по коридору, поезд покинул затопленную тускло-желтым светом станцию и надолго нырнул в темноту.
То, что происходило после, растянулось, наверное, часов на шесть, но ощущение времени в памяти моей вообще не сохранилось: то ли эти часы промелькнули, как пять минут, то ли показались целым годом, не знаю. Он начал меня избивать, методично и деловито, выверяя каждый удар, не говоря ни слова, беспощадно. Постепенно мной овладевало ощущение странной... как бы это сказать... оторванности от всего и вся – нечто похожее я испытывал днем, только теперь это чувство было более глубоким и мучительным. Будто я куда-то уплываю, вот, пожалуй, самое подходящее сравнение. Я отчаянно цеплялся за ручки кресла, будто за единственный уцелевший осколок земного мира. Иногда, после очередного шквала ударов, я почти терял сознание. И почти радовался этому, подчиняясь полной апатии, но потом невероятным усилием воли все же возвращался назад, в этот мир, в этот вагон.
