— Ой, староват же, — буркнула та, не отрываясь от веревки.
— И что? Сердцу-то не прикажешь! Да и солидный мужичок-то, вон, ажно дознаватель настоящий, столичный щеголь, — третья мечтательно подперла щеку кулаком.
— Тю, кожа да кости, — отрезала старушка. — Вот Мирте свезло, да, вон какого оттяпала.
— Я тут и не особо хочу слушать эти разговоры, — поднял руку я, а с руки сразу сняли мерку и продолжили свои сплетни.
Засиделись мы в итоге допоздна, зато дело закрутилось. Сидим все на бревнах подальше от костра, и это не потому, что болтать у огня скучно. Просто когда старушка принялась мять первый початок прямо над углями, я молча взял щепотку пуха и подкинул ее в сторону костра.
Пыхнуло коротко и ярко, аж по глазам резануло, и объяснять ничего не понадобилось, бабы переглянулись и отсели сами, вместе с мешками, а початки заодно уехали за спины, в тень. Лекцию про огонь я готовил минуты на три, она так и осталась при мне, и это, пожалуй, лучший исход.
Дальше каждая занялась своим, а распределились они без единого распоряжения, будто всю жизнь только ватники и шили. Худенькая чешет крапиву из моего пучка, чесалка у нее своя, с целыми зубьями, и очесы с них сходят ровной шапкой, а не клочьями, как у меня сегодня днем. Старушка распушает початки, мнет пух в ладонях и складывает горками на расстеленную тряпку, грузная тетка, которая еще недавно снимала с меня мерки, укладывает паутину из очесов, а главная с молодухой взялись за отрез. И всё это, что характерно, не закрывая рта ни на секунду.
А поток, к слову, плотный, я даже не сразу понял, куда попал. Думал, у прях по вечерам тихо, нитка да огонек, а тут, оказывается, собрались чуть ли не главные средства массовой информации всей деревни. Здесь знают, кто с кем и кто у кого, причем узнают раньше самих участников. Им бы желтую газету вести, а не вот это вот всё, тираж разлетался бы за час.
— А эта, с крайнего барака, говорят, загуляла, — сообщила старушка и дунула на пух в ладонях.
— Да с кем тут загуляешь? — худенькая стряхнула очесы с чесалки. — С кем хочется загулять, те все себе на уме.
Все как одна покосились в сторону Корша с главной и грохнули хором. Начальник в этот момент как раз подправлял на дощечке расход ткани на первый крой, а главная стояла над ним с отрезом в руках и что-то подсказывала, и ни один из них ни на что не отреагировал, он не поднял головы, она не сбилась с мысли. Я же сделал вид, что рогоз требует всего моего внимания, и выудил из мешка очередной початок, хотя пуха на тряпке и без меня набралось на перину.
— Кейна видала ночью, — грузная тетка разровняла очесы и потянулась за новой прядью. — Сидит на крыше, жует что-то и хрумкает на всю улицу.
— А чего жует-то? Козинак поди? — оживилась старушка.
— Да какой там, — молодуха расправила ткань на коленях. — Сладости сейчас на нужные дела идут. Вивия вчера только сетовала, что ее стряпню скормили зверьку этому, который погоду предсказывает, чтоб дождя пока не было, а то и так холодно.
Синоптика нашего, стало быть, мы кормили не ради света, а чтобы летал повыше. Логика железная, поспорить не с чем.
— Вот дурак Кейн, — вздохнула главная. — Ему бы Вивию-то охомутать, а он, балбес, всё в лес смотрит. Так бы и сладости каждый день были.
— И не говори, дураки одни кругом, — подытожила старушка.
Все примолкли, каждая, судя по лицам, о ком-то своем, но дальше мыслей вслух не высказывали, только у худенькой чесалка заходила чаще. Корш, услышав про дураков, на секунду оторвался от дощечки, оглядел присутствующих и вернулся к расчетам, видимо, себя в списке не нашел.
Пары часов хватило, пока стемнело окончательно, отрез уже раскроили, и шить сели сразу в две иглы, главная с одного края, грузная тетка с другого, навстречу друг другу, а швы вели вертикальные, ряд за рядом. Я устроился поближе, думал, подскажу, если что, и первым делом узнал, что подсказывать тут попросту некому, самому бы еще кто подсказал.
Мои исколотые пальцы помнят каждый стежок по очесам, а у них на ладонях привязаны шнурком кожаные лоскутки, и иглу они проталкивают не пальцем, а всей ладонью, с упором, одним движением, только нитка свистит. Разметки никакой, пряха просто натянула нить через весь крой, прижала ее камешками, и стежок ровняют по ней, нитка и глаз, больше ничего. Узелки прячут внутрь, в камеру, снаружи шов гладкий, ни одного хвостика.
— Тонковато кладете, подсыпать бы, — сунулся я, когда грузная тетка подбивала пух под очередной ряд.
— Не тонковато, — она даже не взглянула в мою сторону, только прихлопнула слой. — Ты свое одеялко видел? Вот и не учи.
Корш на это только пожал плечами, и дальше мы по большей части сидели невольными слушателями, он изредка черкал на дощечке, а я на всякий случай запоминал, как оно делается правильно, вдруг когда-нибудь снова придется шить самому.
— А Больд-то каков, — молодуха тянула нитку и косилась на соседок. — С Дагной живет, а на свадьбу никого не зовут.
— Да кого им звать, — хмыкнула грузная тетка. — Статую вон ему лепят, вот ее и позовут, будет с кем за стол сесть.
— Тебе бы за десятника, — старушка ткнула иглой в сторону молодой. — Да где его взять, из всей армии один нормальный и был, и тот с обозом ушел.
Та в ответ фыркнула и дернула нитку сильнее положенного, и стежки у нее тут же полезли вразнобой, где длинный, где вовсе через край. Шьет она назад иголку, тут всё по правилам, но игла у нее заворачивает вбок, и ряд получается кривой, зигзагом. Грузная тетка рядом ворчала, мол, куда тянешь, назад, а не вбок, назад, тебе говорят, а потом молча ткнула пальцем в кривой ряд, и молодуха, насупившись, распустила его сама.
— А про Вельта слышали? — усмехнулась главная и перекусила нитку. — Ему какая-то сердобольная то пирог на крыльцо положит, то варежки. А он, дурень лесной, думает, что это староста паек подкидывает, и ходит старосту благодарить. Тот уже устал отнекиваться.
— И кто ж такая? — вскинулась молодуха.
— А ты на варежки погляди, у каждой рука своя, — главная махнула рукой в темноту, и все пять голов дружно повернулись к соседкам, а руки у всех оказались заняты шитьем, и никто ничего не разглядел.
Вельт, получается, единственный человек в деревне, кто не в курсе, а в курсе теперь даже я, и мне этого знания, если честно, не хотелось.
Старушка к этому времени затихла, пух лежал у нее на коленях ворохом, а сама она клевала носом, игла замерла в поднятой руке, и нитка с нее обвисла до земли. Худенькая, продолжая болтать, аккуратно вынула у нее из пальцев шитье, доделала ряд, вернула на колени и укрыла краем тряпки, и старушка так и не проснулась, только шевельнула губами. Лирка подавала нитки вовремя и без слов.
— А ну подь сюды, — позвала меня главная и встряхнула то, что еще час назад было отрезом со склада.
Готовый ватник, с рукавами, и пуговицы на нем деревянные, нашлись у нее в закромах, видимо срезаны с какой-то старой одежи, и на пуговицах петли, всё как у людей. Стежка вертикальная, ровными полосами от ворота до подола, и больше никакой.
— Так я же говорил крест-накрест стегать, — заметил я.
— Да, в техкарте всё четко указано, — поддержал Корш.
— Вон на заборе мелом тоже указано, и что, пойдете туда? — осадила она. — Пробуй сначала, а там достегаем, если что. Я с такой кутерьмой не работала и всё равно понимаю, что тебе в этой шубейке еще шевелиться надо, так что надевай и не спорь.
Надел, и…
[Путь Созидания IV: 5% → 14%]
Новая технология, значит, и всё такое. Девять процентов за крапиву с рогозом, ну хоть система к моим швам не придирается, в отличие от некоторых.
А куртка вышла что надо, и греет она так, что только сейчас, натянув тулуп, я понял, насколько на улице холодно. Целый день бегал и не замечал, а сколько у нас народу прямо сейчас ходит вот так же и не знает, насколько им холодно, и до первого снега надо бы… Ладно, это уже завтра посчитаем.
Восвояси меня отправил Корш, не дав даже толком налюбоваться на себя нового. Иди, мол, отсыпайся, а мы тут еще посидим, обсудим важные моменты.
