Из той же сумки следом появилась ложка и соль в деревянной коробочке. У этого человека с собой вообще всё, подозреваю, где-то на самом дне лежит и запасной я, на случай если основной окончательно сломается.

Ел я прямо из горшочка, пар вился над ним и таял в вечернем воздухе. С каждой ложкой по телу расплывалось тепло, и сегодняшний день выходил из меня вместе с усталостью, со всей крапивой и чесалкой. Сделалось до того спокойно, что даже дела в голове притихли.

Под горячее думается замечательно, и думал я про испытания брикета. Что нужно для нормального теста? Расстояние и укрытие имеются, бункер для того и строился. Чувствительность к броску мы уже выяснили, теперь на очереди доставка. Мысль простая, цепляем заряд на стрелу и смотрим, переживает ли он разгон с ударом или срабатывает еще на тетиве, и лучше бы узнать это заранее, а не по факту, причем гипотез набирается много, и проверять их придется по одной.

— Вельта бы позвать, — озвучил я итог размышлений. — Стрельба все-таки его стезя, можно сказать.

— Вельта обязательно позовем, — Корш принялся собирать свою канцелярию. — Доел? Тогда к пряхам, а испытаниями займемся потом.

Тут я сообразил, куда сам же и напросился, и слегка поежился, у прях меня вообще-то могут и подловить, снова сватать начнут. Хотя недавно же там был, и вроде прошло вполне сносно, отделался иглой и чесалкой, но то был рабочий день, они были все заняты веревками.

Вечерело, но Корша такие мелочи не смущают, этот и посреди ночи пойдет старосту будить, если дело важное. А ватники на самом деле важнее некуда, начинать их стоило еще летом, просто я только что до этого додумался.

Собрались по-хозяйски, не с пустыми руками. Корш взял дощечку с техкартой и одеялко-образец, мне достались полмешка початков и пучок крапивных лент с очесами, память о сегодняшних мучениях. По дороге начальник еще и завернул на склад за отрезом ткани, чтобы бабам было из чего кроить.

Первым на пути встал горн, тепло от него чувствуется шагов за десять, дежурный у окошка сидит красный и довольный жизнью.

— Поклонились! — отрапортовал он, стоило нам подойти, и с такой гордостью, будто сам их уговаривал. — А толстый стоит!

— Сейчас проверим, — я вынул затычку и приложился глазом, такое бы за стеклом показывать, да где ж его взять. Тонкие конусы и правда поклонились, толстый стоит ровно, выходит, прогрели как положено и лишнего не перебрали. Уголь подкидывают понемногу, как велено, молодцы.

А вокруг кладки тем временем пристроились спинами мужики, самое теплое место в деревне, чуть ли не очередь образовалась.

— Ты дырку-то надолго не открывай, — проворчали сзади, и я не сразу сообразил, что заботятся тут вовсе не об обжиге.

— Может, лавки сюда завтра принесем? — подали голос из темноты, и я так и не понял, шутка это была или заявка в список работ. Чую, если не вмешаться, к зиме у горна заведется вечерний клуб, и обжиг придется согласовывать с завсегдатаями.

С поворота глянул на берег. Лесопилка уже почти обзавелась каркасом, и работе это никак не мешает, внутри всё так же пилятся доски и прямиком уходят на собственные стены и стропила. Стук слышно даже сейчас, бригада там подобралась серьезная.

Деревня понемногу укладывается, но не вся. Над бараками дымки, по дворам ужинают, где-то тянут песню вполголоса, слов не разобрать, да и не надо. У плетня женщина снимала с веревки белье, перекидывая его через плечо, и пожелала нам доброго вечера.

Навстречу попался пацан с охапкой хвороста больше него самого, пыхтел он на всю улицу, но мою протянутую руку обогнул с гордым «Сам!» и утопал дальше. Растет смена.

У прях народу осталось немного, женщины давно разошлись по домам и баракам, забрали детей из садика и занялись семьями. У костра держались самые стойкие, пять мастериц самого разного возраста и Лирка. Сидели, о чем-то беседовали, смеялись, и смолкли все в один момент, стоило нам с Коршем шагнуть к свету.

— Опаньки, какие гости на ночь глядя! — хохотнула самая бойкая и всплеснула руками. — Это с какой такой радости? А ну садитесь, ешьте! — котелок слетел с огня раньше, чем кто-то из нас успел вставить хоть слово.

Отбивались, твердили, что сытые по самое горло, но всё без толку. Слушать нас изначально никто не собирался, и утихла вся эта забота, лишь когда Корш выложил на бревно свою дощечку, а я получил свою порцию.

— Мы по делу. Вот техкарта, образец. Надо сделать куртку, — сухо отчеканил начальник.

— Ну-ка дай-ка, — главная забрала у него мое одеялко и принялась вертеть его и мять в руках. — Да ну…

— Новая технология, однако, — я важно поднял палец. — Понимаю это удивление, но…

— Да я не об этом. Это кто такой криворукий? Это шов разве? Вот шов! — она встряхнула рукавом собственной рубахи у меня перед носом. — А это наметка. Тут нормально шить надо, назад иголку. Лирка, давай отбой, все-таки. Не будем ждать, пока он дом достроит, пойдем за этого… Ну, там видела паренька? С Тобасом шляется, длинный такой.

Лирка то ли выдохнула с облегчением, то ли фыркнула, поди пойми, а остальные заржали в голос.

— Так а что не так-то со швом? Это просто пример! — справедливо возмутился я, и ведь оскорбили до глубины души. Я им тут прорыв показываю, а меня записывают в криворукие. И сватать не хотят. Не то чтобы я хотел, чтобы меня сватали, но обидно, когда этого не делают. — И вообще, это сложно, там же набивка плотная!

— Где ж она плотная? А ну показывай, чем набивал.

Показывать так показывать, достал из мешка початок, протянул, а предупредить уже не успел. Главная стиснула его в кулаке, колбаска послушно расползлась пухом, и белое облако мигом укрыло ей колени. Она даже бровью не повела, растерла щепоть между пальцами, поднесла к огню, глянула на просвет.

— Пухнет оно, — запоздало сообщил я.

— Да и так знаю, — отозвалась она, и по голосу понятно, что удивлять ее надо было чем-нибудь другим.

Крапивные ленты с очесами она узнала с одного взгляда, тут рассказывать оказалось нечего.

— Между прочим, своим умом дошел, — все же не удержался я.

— Молодец, — рассеянно похвалила она, слушала эта женщина явно пальцами, а не ушами.

Дальше пошла послойная укладка, и показывал я ее больше руками, чем словами, а про камеры для пуха договорить мне не дали, главная кивнула на середине фразы, мол, понятно, чтоб не свалялось всё это добро, разумно.

— А стирать это как? — худенькая мастерица напротив уже перетянула к себе мое одеялко и щупала стежку. — Оно же в лохани свернется комом.

На таком неожиданном вопросе я завис, все-таки задан он справедливо и мне почему-то такое в голову не пришло. Камеры, конечно, часть беды снимут, но пух в воде наверняка собьется… В общем, в списке стало на строчку больше, а вслух я пообещал обмозговать.

— А мыши в нем не заведутся? В пуху-то раздолье, — прищурилась старушка с другой стороны костра и потихоньку отодвинула початки от себя подальше.

— В тюфяках вон живут, и ничего, спим, — отмахнулась ее соседка, и вопрос закрылся сам собой.

— На детей шить так же? Или камеры мельче? — третья тем временем отобрала одеялко у худенькой.

— По идее мельче, — прикинул я. — И стежку чаще. Детский пух вниз сползает быстрее, они же не ходят, а скачут.

Пока я отвечал, вокруг образовалось подозрительное движение. Одна работница отвела мою руку в сторону и приложила к ней веревку с узелками, вторая развернула меня за плечи, а между собой они вполголоса обсуждали припуск и то, что я худой и шить на меня не на что. Так что рассказывал я дальше уже в позе огородного пугала.

Корш тем временем отошел с главной в сторонку, к свету, и принялся показывать ей что-то на своих деревяшках. До меня долетали обрывки, сколько курток и кому первым, стража и обозы, следом стройка. Она слушала, изредка вставляла слово, и дело там, судя по лицам, шло к рукопожатию.

— Гля, как она в него глазками-то стреляет, а? Видишь? — шепнула одна из обмерщиц, пихнув соседку локтем.