За пять лет прямого управления все джагиры были отменены. К 1585 году, когда их ввели снова, результаты оказались превосходными. Сборы доходов значительно возросли, государство получало «1/3 урожая зерновых и 1/5 остальных продуктов». В основном это было достигнуто за счет упразднения льгот и привилегий заминдаров{260}.
«Государь не признает родства»
В 1675 году в Лондоне впервые поставили «Аурангзеб», романтическую стихотворную трагедию английского поэта Джона Драйдена, во многом основанную на заметках Бернье. Благодаря таким сочинениям, слова «Великий Могол» для англичан стали обозначать аристократического правителя и невообразимую роскошь. Все иноземные путешественники, являвшиеся ко двору шести Великих Моголов (Бабура, Хумаюна, Акбара, Джихангира, Шах-Джахана и Аурангзеба), свидетельствовали о твердой царской власти и были потрясены блеском царского двора. Особенно это проявлялось в архитектуре, но ею не исчерпывалось. Параллельно с рассказом о событиях описывалось завораживающее зрелище литого золота и гравированного серебра, драгоценных шелков и парчи, массивных каменьев, бесценных ковров и инкрустированного мрамора. Сэр Томас Роу, посол Иакова I Английского, человек, исполненный сознания собственной значительности, был заворожен, увидев Джихангира в парадном облачении. Пояс падишаха был золотым, щит и меч усыпаны огромными алмазами и рубинами.
На голове у него был богатый тюрбан с плюмажем из перьев цапли, не пышным, но длинным. С одного боку тюрбана свисал неоправленный рубин размером с грецкий орех, с другого — такого же размера алмаз. Между ними, словно сердце, сверкал изумруд, по размеру гораздо больший. Его шаш (длинный кусок муслина, наворачиваемый на тюрбан. — Ред.) был обернут цепочкой с огромными просверленными жемчужинами, рубинами и алмазами. На шее висела цепь с самыми прекрасными жемчужинами (три двойных, таких больших я никогда не видел!). На локтях и предплечьях сверкали бриллианты различного вида, они охватывали запястья в три ряда{261}.
Бернье тоже был восхищен. «Несметное количество ювелирных изделий самого разнообразного вида и рода, из золота и серебра, а также громадное количество жемчуга и драгоценных камней всякого рода, больших размеров и высокой стоимости; не знаю, существует ли в мире государь, который имел бы их больше».
Несмотря на весь этот внешний лоск, возникало сомнение в подлинности благополучия Моголов. По сообщению Бернье о доходах Аурангзеба в 60-х годах, «он один получает больше, чем турецкий султан и король Персии, вместе взятые». Но расходы его, продолжал француз, тоже велики. Хотя прибыль со времен Акбара удвоилась (благодаря реформам Тодар Мала и за счет новых земель), расходы также выросли. Падишаха можно считать богатым, «если только не учитывать, что казначей, получающий крупные суммы денег одной рукой и одновременно вынужденный их раздавать другой, действительно вследствие этого богат»{262}. Что же касается золота и камней, это не доход, а дары, дань и трофеи, «добыча, взятая у древних князей и у раджей». Представляя огромную ценность, они не имеют практической пользы. Долгое время Индия была «пропастью, поглощающей золото и серебро», перерабатывавшей экономический потенциал в браслеты, ожерелья и прочие украшения.
Возникают также сомнения относительно численности имперской армии. Жан де Тевено, еще один французский путешественник в империи Аурангзеба, считал, что падишах и его мансабдары содержат трехсоттысячную конницу. Именно так сказано в его записях. «Говорят, что они и вправду оплачивают столь большое войско». Но небрежность мансабдаров в вопросах содержания военной силы известна. «Верно, что они едва могли должным образом содержать половину от того числа людей, которое им положено. Потому, когда Великий Могол собирается в какой-нибудь поход, его войско не превышает 150 000 конников. В армии очень мало ног, зато ртов 300–400 тысяч»{263}.
Хуже того, размеры армии, как и государства, не всегда соответствуют ее мощи. Долгое правление Акбара (1556–1605) отмечено рядом громких и славных завоеваний, но их почти свели на нет мятежи и смуты. В 1600 году принц Салим, будущий Джихангир, попытался захватить Агру, пока Акбар усмирял Декан. В 1602 году он объявил себя падишахом. А в 1605-м, за несколько недель до смерти Акбара, установил колонну Ашоки в Аллахабаде и, между эдиктами Маурьев и восхвалениями Самудрагупты, дерзко вписал свою родословную. Абу-л Фазл, который числился теперь не только хронистом, но и полководцем, был отправлен объясняться с принцем, но по пути его хладнокровно убили по приказу Салима. И даже после этого и после примирения с отцом, когда Салим-Джихангир был утвержден в правах наследника, часть знати выступала против, предпочитая его сына Хосрова. Когда отец стал падишахом (его имя значит «Покоритель Мира»), Хоеров бежал на север, был осажден в Лахоре и принужден к сражению. Его захватили в плен и, по приказу отца, ослепили на месте.
«Верховная власть не терпит отеческих отношений, — пояснял Джихангир в своих назидательных, но ужасно наивных мемуарах. — Говорят, что государь не признает родства»{264}. Атмосфера недоверия между отцом и сыном или между братьями — отличительная черта всей эпохи Великих Моголов. Она порождала внутренние кризисы и обходилась дороже любой внешней угрозы. О другом источнике бед Джихангира сказано в персидском стихотворении:
Из волчьего щеночка волк растет,
Пусть даже он среди людей растет.
В данном случае так и вышло. В 1622 году принц Хуррам, второй и любимый сын Джихангира, которого тот уже удостоил титула Шах-Джахан (Повелитель Мира), избавился от старшего брата (слепого Хосрова), а затем поднял мятеж против отца. Щенок действительно оказался волком. Четыре года безумным хороводом водил Шах-Джахан войска империи по полям и дорогам. Отец и сын примирились только в 1627 году, за восемь месяцев до смерти Джихангира. Затем последовало новое кровопролитие, когда, добиваясь трона, Шах-Джахан избавлялся от второго брата и прочей родни.
Кровопролитие продолжалось и дальше. «Не признававшие родства» четверо сыновей Шах-Джахана в свой срок поднялись на отца, а затем и друг на друга. Когда в 1658 году Аурангзеб выиграл это состязание, сместив отца, Шах-Джахана, и отправив его до скончания дней в заточение, он мотивировал свой поступок традицией предков. Дескать, он посягал на власть Шах-Джахана, как тот посягал на Джихангира, а Джихангир — на Акбара. Разумеется, самого Аурангзеба тоже ждал мятеж со стороны потомства.
В таких жестоких раздорах пролетела большая часть XVII столетия. За это время были даже робкие попытки расширить империю Великих Моголов. В начале своего правления заметных успехов добился Джихангир. Принц Хуррам (Шах-Джахан), который в то время был любимым сыном, а не отщепенцем, покорил раджпутов Мевара. С тех пор как Рана Удаи Сингх бежал из Читора и город был взят Акбаром, меварский клан Сесодия восстановил силы. Под предводительством РанаАмар Сингха он успешно отражал нападения Моголов. Хуррам повел на него огромную армию, делая ставку не на героические осады, а на тактику блокады и измора. Великой битвы не случилось. По этому поводу Роу — английский посол — ядовито заметил, что клан Рана скорее купили, чем покорили, и верх одержало не оружие, но взятки{265}.
Тем не менее прибытие ко двору сына Рана Амар Сингха оказалось мерой достаточной для того, чтобы защитить Мевар от позорных обвинений. Джихангир, добившийся успеха там, где не преуспели Акбар и Бабур, оказался великодушным победителем и позволил юному принцу Мевара сохранить лицо, не потребовав личного подчинения ни от него, ни от любого из клана Рана, кто будет находиться на престоле. Наследники Амар Сингха сохранили добрые отношения с Хуррамом, обеспечивая ему убежище, когда он находился в бегах, и поддержку, когда он обретал силу. Во время правления Шах-Джахана Джагат Сингх украсил озеро в Удайпуре островом из белого мрамора, на котором позже возник Озерный дворец — Джагнивас.
