Рамачандра был не единственным, кто удивился, когда это произошло. Вторжение Ала ад-дина в Декан держалось в тайне даже от дяди-султана. На самом деле скрыть это от него было гораздо важнее, ибо, как станет вскоре ясно, настоящей целью был не Девагири, а Дели. Ала ад-дин действовал без одобрения и со сравнительно малыми силами. От Кары он шел по заброшенной дороге через Бхилсу к богатым царствам Декана, чтобы избежать непокорных раджпутов Раджастхана и Малвы. Но ему нужно было завершить свою миссию до того, как его обнаружат и отзовут. Следовательно, двигаться следовало быстро. Он избегал городов, разбивал лагерь в джунглях и следовал по разведанным дорогам. В походе за богатством и славой имело значение только скорое подчинение неудачливого Рамачандры и получение огромного выкупа.
Отряды Хильджи разграбили Девагири, едва добравшись до него. Рамачандра отступил в крепость и, к разочарованию захватчиков, вполне мог продержаться в ней сколько угодно. Но минула неделя и выяснилось, что провизия в цитадели подошла к концу. В почти неподобающей спешке противники заключили пакт, и этому не смогло помешать даже неожиданно раннее возвращение армии Ядавов. Так за несколько дней, а не недель, Ала ад-дин и Рамачандра договорились на взаимовыгодных условиях, один захватчик с невестой из Ядавов и сокровищами, превосходившими самые смелые мечты, а другой — с нетронутым царством, непобежденной армией, неподорванной верой и новым могущественным союзником.
Как и было задумано, новости о выдающемся достижении Ала ад-дина достигли ушей дяди в Дели вместе с донесениями о его непослушании. Если он и не был прощен, то уж точно не наказан. Ала ад-дин снова напомнил о хищничестве тюрков в Индии, проявил себя находчивым и удачливым полководцем, приобрел много сокровищ, а также возможность добыть еще, чтобы купить себе поддержку Несомненно, с ним следовало обращаться осторожно. Поэтому султан поздравил своего племянника и, проигнорировав совет устроить на него в пути засаду, приказал вернуться в Дели с трофеями. Ала ад-дин направился в свои владения в Каре на Ганге, чтобы уберечь добычу. Прибыв туда, он все-таки убедил дядю навестить его. Только такой простодушный султан, как Фируз, мог принять подобное приглашение и отплыть вниз по реке в сопровождении всего нескольких невооруженных придворных и без надежды на бегство. Стоит ли говорить, что как только он ступил на берег, его зарубили? «Голова убитого господина еще истекала кровью, когда жестокие заговорщики принесли царский балдахин и воздвигли его над головой Ала ад-Дина»{193}.
Затем узурпатор отправился в Дели, собирая сторонников по пути дождем монет, для стрельбы которыми была создана специальная катапульта-манджаника. От своих друзей-заговорщиков он быстро избавился — такого сорта людям нельзя доверять. Но во время двадцатилетнего правления (1296–1316) Ала ад-дин оправдал возложенное на него высокое доверие сторонников султаната. Будучи неграмотным человеком непримечательной и непривлекательной внешности, он сочетал в себе звериное чутье, необходимое для выживания, с отеческой, даже новаторской заботой о благоденствии царства. Память об Ала ад-дине пережила бурные годы его правления и стала мерилом для будущих царей. Тот, кому суждено было оказаться самым удачливым и самым злопамятным султаном Дели, руководил победным шествием тюркских армий по Индии.
Цели этого завоевания не были долговременными. За исключением Гуджарата и отдельных частей Раджастхана и Малвы очень мало новых земель перешло под прямое управление Хильджи. Всеиндийская империя, объединенная тюркским или исламским законом, не возникла. О массовых обращениях почти нет сведений. Местные правители по большей части вернулись и, несмотря на быстрое признание власти Дели, редко исполняли свои вассальные обязанности, если их не принуждали к тому угрозой военного вторжения. Победы Ала ад-дина, несомненно, вызывали в воображении сподвижников мечты об исламском господстве во всей Индии. Возможно, они также напомнили его индийским подданным о местных традициях всемирного правления, связанных с представлениями о чакравартине. Но пройдет еще двести лет, пока эти идеи смогут воплотиться в реальности. И произойдет это не стараниями тюрков Хильджи или их афганских наследников, а благодаря потомкам тех самых орд, которые продолжали угрожать существованию Делийского султаната. В Европе они были известны как монголы, а современные персидские и индийские источники называли их Моголами.
С 1297 по 1303 год Ала ад-дин почти ежегодно сталкивался с монгольскими завоевателями. Сам Дели дважды был окружен, дельту разграбили, а земли нынешнего Пакистана регулярно подвергались монгольской оккупации. Вряд ли даже суровый Балбан сумел бы дать отпор врагу. Но после сокрушительной победы в 1300 году и многочисленных других, более мелких побед, Ала ад-дин не только сдержал натиск, но и отбросил противника. Были возвращены Синд и Пенджаб, а к концу его правления армия Хильджи грабила Газни, Кабул и Кандагар в Афганистане. Безусловно, это означало конец угрозы Моголов. Но победы Ала ад-дина были лишь временным успехом, пусть они наглядно продемонстрировали эффективность маневренной тюркской кавалерии в сочетании с незыблемой фалангой боевых слонов.
Дальнейшие доказательства военной мощи явились в Гуджарате, Раджастхане, Малве, Декане и даже на дальнем юге. Хотя современники их переоценивали, были и неудачи, особенно в Бенгалии и поначалу в Андхре. Ясно также, что раджпуты Тоуда хорошо показали себя, когда большие крепости в холмах Рантхамбора, Джалора и Чи-тора выдерживали долгие осады, — раджпуты несли тяжелые потери и вдохновляли потомков легендарным джаухаром. Это ритуальное самоубийство практиковали отважные патриоты с тех пор, как Синд впервые был захвачен в VIII веке, но раджпуты Раджастхана сделали его исключительно своей практикой. Когда все потеряно, когда кончались последние остатки еды, когда последняя стрела выпущена, допит последний мех воды, тогда разводили погребальный костер и, пока женщины бросались в огонь, мужчины выезжали в ярком зареве славы убивать и погибать. Фанатизм не является прерогативой ислама. Армия Хильджи была поражена тем, что столь отсталые в агрокультурной сфере княжества и столь бедные сокровищами крепости могли оказывать яростное сопротивление.
Гораздо менее сложными и значительно более выгодными были завоевания Гуджарата, а потом и Малвы, откуда изгнали потомков царя-поэта Бходжи из династии Парамара. Гуджарат не только был чрезвычайно плодородной страной и славился своими тканями и скотом, его обогащала морская торговля с Камбеем, который стал вместо Бхаруча главным портом Аравийского моря для северной Индии. Кампания 1298 года принесла громадную добычу, включая золото и драгоценные камни восстановленного и снова разграбленного храма Сомнатх. Лингам вновь раскололи на мелкие куски и привезли, чтобы правоверные, на сей раз в Дели, могли растоптать их ногами. Среди трофеев Камбея самым ценным был пленник, который обеспечил особый блеск султанату Хильджи. Этот евнух и раб быстро принял ислам, но сохранил прозвище Кафур За Тысячу Динаров, вероятно в память о своей цене. «Его красота, — пишет Барани, — пленила Ала ад-дина», который безоговорочно доверял ему и назначил его малик-наибом, то есть главнокомандующим{194}.
Царь Гуджарата тем временем укрылся в крепости Девагири, где сын Рамачандры, если не сам Рамачандра, изменил мнение насчет союза Ядавов с Хильджи. В 1307 году, когда недоимки по дани возросли, Ала ад-дин послал армию наказать правителя и заново оккупировать царство Ядавов. Эта армия под командованием Кафура За Тысячу Динаров быстро разбила силы Ядавов и разграбила столицу. Сангама, наследник Ядавов, бежал. Рамачандру, однако, отвезли в Дели и чествовали как султана, восстановленного на троне, осыпая его милостями в необычайно достоверной демонстрации великодушия. В результате царь Ядавов «не только упрочился в верности султану, но и оказал ценную помощь воинам, посланным для покорения южных индийских царств»{195}.
