Новым министрам и их почтенным сторонникам тут же нашлась подходящая работа. В каждой провинции свежеизбранные индийцы создавали свои правительства, назначали индийских министров и защищали интересы индийцев. Провинция становилась основной ареной политической жизни, влияние в провинции и самоосознание становились главными инструментами национальной политики. На пути к независимости, когда провинции стали составляющими государства Индия (и Пакистана), этот этап формировал понятие общеиндийской (общепакистанской) национальной власти{389}. Даже национальное правительство Конгресса не могло сравниться с хорошо организованными, целеустремленными региональными лидерами.
В 1937 году семь провинций (всего их стало 11) обзавелись правительствами, сформированными Конгрессом. Исключениями оказались Бенгалия и Пенджаб, в которых мусульмане слегка превышали по численности другие конфессии. Обе провинции подверглись расколу, и в обеих он закончился почти одинаково. В Бенгалии правительство сформировало мусульманское большинство. Влиятельный англоязычный индусский бхадралок — благородные землевладельцы, «отцы», имевшие влияние в Конгрессе с самого его основания — ощутили грубую реальность демократии и осознали себя выставленными за дверь. Они осудили систему раздельного голосования, и это сделало возможность их избрания еще менее вероятной, чем когда они полагались на мусульман как на предпочтительную, решающую силу. Таким образом, «пока все националисты Индии отвергали «автономию», предложенную в правительственной Белой книге, как фальшивку, бенгальский бхадралок занимался собственными провинциальными политическими амбициями»{390}. Осудив систему раздельных выборов как «позорную уступку мусульманам», они позорно требовали точно такой же уступки индусам, считая их меньшинством и обеспечивая себе электорат.
Существовал и другой вариант. Политическую арифметику можно пересмотреть, если сменить величины, которыми она оперировала. Керзоново разделение Бенгалии, против которого успешно боролся бхадралок в 1905 году, можно считать не таким уж неэффективным.
В Пенджабе местные интересы тоже ставились высоко, но вместо того, чтобы делить общественные интересы, там закрепили отношения между конфессиями. Под эгидой Юнионистской партии мусульмане, индусы и сикхи работали в правительстве сообща. Сельскохозяйственная продукция Пенджаба закупалась британцами, 3/5 армии набиралось тоже отсюда. Благодаря новым оросительным каналам появлялись новые пахотные земли. По этим причинам Пенджаб стал преуспевающей провинцией, где аграрии заняли привилегированное положение. И индусы, и мусульмане, и сикхи заботились о том, чтобы это положение уберечь, особенно от агрессии городских кредитных капиталов. Разногласия возникали не между индусами, сикхами и мусульманами, а между аграриями и торговцами. Юнионистская партия боролась за законы, которые защищали бы землевладельцев от отчуждения земли и которые в противостоянии интересов городского и сельского населения обеспечивали бы приоритет сельского{391}.
В 1937 году Юнионистская партия намного опередила остальных по числу кресел в правительстве Пенджаба. Ни Конгресс, ни Мусульманская лига не получили большого влияния. В отличие от Бенгалии, Пенджаб казался менее всего подверженным расколу по религиозному признаку, хотя именно там впоследствии возник рассадник тройственного разделения: индусские коммуналисты (Харьяна), оплот сикхских сепаратистов (Индийский Пенджаб) и краеугольный камень исламского государства (Пакистанский Пенджаб).
В новой системе было много неясного. Против отдельных выборов для меньшинств активно выступал Конгресс, не одобрявший сам принцип. Почти все остальные были не согласны с какими-либо частностями. Ганди, занимавшийся неиндусскими общинами, сделал особое исключение для Хариджана — он был готов сам поститься, лишь бы убедить других отказаться от этого блюда. Это ему удалось. Отдельные выборы для Хариджана запретили, зато для его депутатов зарезервировали больше мест в правительстве. Так называемое «Общинное решение» расписывало число мест для каждой партии, причем это число определяли британцы, не советуясь с индийцами. Естественно, такое решение никого не устраивало. Местный бенгальский Конгресс, представленный индусским бхадралоком, очень быстро откололся от Национального конгресса, как только такие активисты, как Субхаш Чандра Бос, потребовали открытых действий против «Решения». Это отняло у Конгресса часть голосов мусульман, которые еще его поддерживали. Претендовать на общегосударственное лидерство он уже не мог.
В большей опасности оказалась судьба федерации. Процесс ее создания должен был начаться, как только большинство князей подпишет акт о вступлении. Но процесс забуксовал, отчасти из-за противодействия таких динозавров империализма, как Уинстон Черчилль, отчасти благодаря соперничеству между князьями. Князья преследовали свои цели. Кого-то интересовала финансовая сторона дела, кого-то вопрос раздела власти. Но сильнее всего беспокойство внушал триумфализм Конгресса после выборов 1937 года.
Сильная позиция Конгресса обескураживала провинциальные подразделения в княжествах. Но местных лидеров, многие из которых уже попали в правительство, это не смущало. Приводя аргументы, которые больше подошли бы Дальхузи, когда тот в 50-х годах XIX века защищал британские аннексии, они объявляли правление князей пережитком прошлого. Как не прислушаться к беспристрастному мнению коллег и соседей, которым выпало жить под гнетом самодержавия? В княжествах проводилась финансовая и организационная поддержка популистских движений. Активисты и агитаторы так и сновали через границы. В Кашмире, Хайдарабаде, Майсуре и других местах вспыхивали беспорядки, звучали требования
назначить более подходящее правительство. Там, где князь-индус правил мусульманами, как в Кашмире, или наоборот, как в Хайдарабаде, возникала напряженность на религиозной почве. Неудивительно, что низамы, набобы, раджи и махараджи перепугались. Если местные представительства Конгресса являются такой грозной силой, что будет, когда партия возьмет на себя руководство на федеральном уровне?
Конгрессу ситуация представлялась иначе. Если федерация будет создана, депутаты двух палат будут избираться косвенным голосованием, кандидатов станут выбирать провинциальные собрания (в Британской Индии) и князья (в княжествах). На выборах 1937 года Конгресс сделал все, чтобы оставить за собой внушительный блок мест в правительстве. В дальнейшем такое удастся только при условиях контроля над кандидатами из княжеств. А это, в свою очередь, возможно, только если заставить князей присылать кандидатов по народным мандатам. «То есть, — пишет Айен Коупленд в подробной работе, посвященной княжествам, — сложность новой стратегии Конгресса в княжествах состояла в том, чтобы заставить князей назначать в федеральные законодательные органы только кандидатов, избранных народом»{392}.
Уж если князья впадали в панику при мысли о федерации, то мусульмане тем более. На первых порах отношение Мухаммеда Али Джинна и Мусульманской лиги к новой системе было неоднозначным. Как националисты они ее отвергали, поскольку она ограничивала их независимость. Как меньшинство они прельщались очевидной безопасностью. Но в 1938 году, когда Конгресс надавил на княжества, а региональные правительства, посаженные Конгрессом, ограничили власть мусульман, Али Джинна тоже заявил об опасности наступления «царства Конгресса». Если обвинения в дискриминации мусульман в провинциях раздавались и раньше, теперь они получили широкую огласку. Под лозунгом «Ислам в опасности» Лига начала готовить массовое сопротивление, которого до этого избегала. Правившая в Бенгалии Мусульманская партия, входившая в Лигу, большинство мусульман в Уттар-Прадеше и Пенджабе первыми начали подрывать согласие, достигнутое юнионистами. Претензии Лиги на выражение воли большинства мусульман наконец-то стали воплощаться в жизнь.
Схема создания федерации, рассчитанная на поддержку князей и мусульман, вероятно, и так была обречена на провал, но началась Вторая мировая война, которая похоронила ее окончательно. Этот провал оставил пятно на репутации Конгресса, как и раскол общественного мнения, и испуг князей. Принимая власть в провинциях, депутаты Конгресса вскоре обнаружили, что им придется пожертвовать частью принципов. Планы аграрной реформы были подправлены, отношения с профсоюзами рабочих пересмотрены в пользу таких промышленников, как Тата и Бирла, поскольку они финансировали Конгресс. Ответственность за закон и порядок заставила более осторожно подходить к радикальным элементам. «Для руководства Конгресса и партийных министров характерен устойчивый уклон вправо при сохранении левой риторики». Даже Неру, для которого британцы были немногим лучше коммунистов, «вместо того чтобы проводить левые акции на родине, все чаще совершал какие-нибудь международные жесты, вроде поездки по охваченной войной Испании»{393}.
