Первый общенародный хартал («закрытие лавок», прекращение работы и торговли), проведенный 6 апреля, принес неоднозначные результаты. В Дели дату проведения акции не согласовали и провели ее 30 апреля. Народ всюду выражал протест, кое-где даже гремели выстрелы. Бомбей был полностью парализован. В большинстве городов происходили беспорядки. Ганди, который поехал на север, чтобы посмотреть, как проходит сатьяграха в Дели и Пенджабе, высадили из поезда. Его свобода передвижения была ограничена Бомбейским округом. Такой «арест» вызвал еще больше недовольства, особенно в Бомбее и Гуджарате. Но именно в Пенджабе, где еще хватало отчаянных гхадровцев и где заправлял делами лейтенант-губернатор Майкл О’Двайер, произошла трагедия.
Хотя большая часть пенджабцев плохо понимала идею сатьяграхи, а многие не знали, что такое «Ганди» — человек или название{381}, его призыв нашел отклик даже в Амритсаре, священном городе сикхов. Там двое из тех, кто участвовал в протестах 6 апреля, 10 числа были арестованы за подстрекательство. Их сторонники вышли на улицы 11 апреля. Их остановили войска, обстрелявшие шествие. За этим последовала волна насилия и поджогов, унесшая жизни пяти европейцев. Как гласит бесстрастное заключение, «судя по особым методам, принимавшимся в Пенджабе в отношении протестующих, и по реакции толпы, трудно отрицать, что насилие вызвано в основном действиями правительства»{382}. Не смягчив своих бескомпромиссных методов и не пытаясь с кем-нибудь посоветоваться, О’Двайер запросил подкрепления. То прибыло уже на следующий день, и командовал им бригадный генерал Реджинальд Дайер, которого из-за его заносчивости и похожей фамилии стали путать с губернатором. Дайер установил по всему городу пикеты и издал указ, запрещавший любые митинги и демонстрации.
В воскресенье, 13 апреля, поступило сообщение о том, что на Джаллианвала Багх — площади, со всех сторон окруженной домами — собрался народ. В этот день сикхи отмечали Байсакхи — праздник весны, — и на площади собралось несколько тысяч человек, в том числе приехавших из окрестных деревень. Вполне возможно, что Дайер ничего не знал о празднике. Он прибыл на площадь и растерялся, увидев столько народа, что его броневик не может проехать. Он укатил обратно и вернулся в сопровождении индийских и гуркхских солдат, которым приказал стрелять по толпе. Солдаты стреляли, пока патроны не закончились.
Людей не предупреждали, им не угрожали, все общение свелось к ружейным залпам. Поскольку главный выход с площади был перекрыт солдатами, образовалась страшная давка возле второго выхода. У стрелявших попросту не было возможности промахнуться, да они и не пытались. Получив приказ прекратить стрельбу, они взяли оружие на плечо, развернулись и ушли. Никто не подбирал раненых, не оттаскивал убитых. Дайер уехал, посчитав дело сделанным.
Позже официальное расследование показало, что выпущено 1650 зарядов, более 1200 мужчин, женщин и детей получили серьезные ранения, 379 убиты (в другом, надежном, хотя и неофициальном источнике говорилось о 530 погибших). И это если не считать задавленных насмерть. В тот апрельский день в Амритсаре все усилия военных лет, все надежды на мирное сотрудничество Британии и Индии были развеяны в прах.
Этому убийству не может быть оправданий. Чрезвычайное положение никто не вводил, но даже если бы оно и действовало, приказ Дайера нельзя оправдать никакими военными законами. И, что хуже всего, Дайер гордился своим поступком. Он считал, что отомстил за предыдущие убийства и преподал урок всякому, кто вздумает бунтовать в Пенджабе. Для этой цели он также избивал заключенных, иногда публично, и велел индийцам ползать по улице, где до этого случилось нападение на даму из английской миссии. И он не был одинок в своих зверствах. Те же провокационные методы применялись в Лахоре, где тоже случались поджоги. В городе Гуджранвала, когда ситуация грозила выйти из-под контроля, ОДвайер попросту приказал поднять в воздух аэропланы и бомбить город.
Дайер был родом из британской семьи, давно проживавшей в Индии. Семейство владело пивоварней под Симлой и там же впитало все расистские страхи, какие терзали белых сельских жителей с 1857 года. Определенно, Дайер знал историю своей семьи. Репрессии, которые он проводил в Канпуре, и все его поведение соответствовали 1857 году, когда бытовала идея «спасения Пенджаба» и Дели тоже охватывали беспорядки. Более того, вскоре стало ясно, что многие британцы с ним солидарны. Дайера хоть и отстранили от командования, но серьезного наказания он не понес. Считалось, что если его наказать, это вызовет недовольство белой части населения, как реакция на Илбертский законопроект. Но и в Англии он продолжал пользоваться почетом. Газета «Морнинг пост» собрала пожертвования в честь «Спасителя Пенджаба», которые составили 26 000 фунтов стерлингов. Ему была вручена почетная позолоченная шпага с надписью «Защитник империи».
Насколько репрессивными были методы пенджабских властей, настолько остро отреагировало индийское общественное мнение на зверства Дайера. Подробности амритсарского убийства дошли до правительства и Конгресса не сразу, а только после многократных протестов. Ужас индийцев перемежался одобрительным бормотанием индийских британцев. Для многих умеренных националистов этот момент стал переломным. К примеру, Тагор отказался от рыцарского титула.
В декабре 1919 года Конгресс рассматривал амритсарское дело уже как государственную измену. Председательствовал Мотилал Неру, преуспевающий юрист из Аллахабада, которому незадолго до того не позволили приехать в Пенджаб, чтобы защитить интересы одного из амритсарских «мятежников».
До того дня трудно было найти в Индии человека, настроенного более пробритански, нежели Мотилал. Он восхищался британскими идеалами гуманизма и законности, так надеялся на сотрудничество Британии и Индии, что отправил единственного сына Джавахарлала в школу в Харроу и в университет Кембриджа. Когда Джавахарлал вернулся домой, отцу пришлось усмирять его радикальные выпады против Британии. Теперь же он их поддержал. Британия потеряла уважение индийцев. Из дома Неру в Аллахабаде, который назывался Ананд Бхаван (Обитель Радости), выбросили всю европейскую мебель. Неру выкинул костюмы с Сэвилроу и надел одежды из домотканного хлопка, которые советовал носить Ганди. Одним из самых ранних воспоминаний его внучки Индиры, родившейся в 1917 году, был огромный костер, в котором горели платья, галстуки, боа и шляпы, выброшенные Неру. Хотя Мотилал по-прежнему оставался противником любых действий, которые шли вразрез с законом, он присоединился к движению несотрудничества и принес дорогую жертву, отказавшись от практики юриста.
Пурна сварадж
В 1920–1922 годах по Индии валом прокатились сатьяграха, бойкоты-свадеши, забастовки и волнения, массовое несотрудничество и организованные акции протеста. Наконец Ганди был признан лидером и после смерти Тилака в 1920 году стал центральной фигурой Конгресса. При нем эта организация превратилась в постоянный, представительный и эффективный орган. Для привлечения широких масс вступительный взнос снизили. Поменялась структура комитетов, появился «рабочий комитет». Конгресс стал чаще собираться на уровне страны и провинций. После того как были отменены законы Роулатта и осуждены жестокости, связанные с ними, внимание Конгресса сосредоточилось на двух других вопросах — политических соглашениях, обусловленных реформами Монтегю — Челмсфорда, и выработке позиции относительно столь дорогой сердцу мусульман идеи создания халифата.
Титул халифа — высший политический и религиозный титул, согласно многим вариантам мусульманского закона — долгое время почитался в разных местах, от Багдада до Каира, а затем в Константинополе и империи турок-османов. Именно в Константинополь обратился в 80-х годах XVIII века Типу Султан за подтверждением права царствовать в Майсуре. Когда Турция вступила в Первую мировую войну на стороне Германии, некоторые мусульмане из индийской армии отказывались воевать против турецкой армии, представлявшей их духовного вождя. Британцы успокаивали их, обещая, что как только мирный договор будет заключен, интересы халифата будут учтены. Однако сторонников халифата держали во время войны под особым надзором. В 1919 году этих активистов выпустили, и они, опасаясь, что новое индийское правительство неспособно на серьезные решения, снова принялись продвигать свою идею.
