— Какая часть фразы «мне нравятся женщины» тебе непонятна?

— Всё понятно, но я думаю, тебе могли бы понравиться и мужчины, если бы ты просто…

— Могу гарантировать: ей нравятся только женщины, — вмешивается незнакомый женский голос. — И я — больше всех.

Я успеваю повернуться ровно настолько, чтобы узнать электрически-синий парик Психеи и блёстки вокруг глаз. Она обхватывает меня за шею — собственнически, но мягко — и впечатывается губами в мои. Не ждёт ни секунды: тут же размыкает мои губы и скользит внутрь горячим влажным языком, превращая поцелуй в страстный.

Ноги становятся ватными — отчасти из-за шока от неожиданного жеста, отчасти потому, что поцелуй слишком интимный, почти неприлично интимный, а её запах окутывает меня и заставляет хотеть ещё сильнее. Что само по себе абсурдно, учитывая, что до этого мы ни разу даже не разговаривали.

Когда Психея отстраняется, она оставляет руку у меня на талии и улыбается парню.

Он застыл, распахнув глаза.

— Ну, мы могли бы повеселиться втро…

Из горла Психеи вырывается почти звериное рычание.

— Мне не нравятся мужчины. Я лесбиянка, дружок. И она тоже. Так почему бы тебе не свалить?

Он уходит, фыркнув и пробормотав что-то себе под нос.

— Можешь не бормотать! Тебе надо научиться принимать отказ, малыш-переросток! — кричит она ему вслед, провожая взглядом.

Её смех высокий, похожий на звон множества маленьких колокольчиков. Такой забавный и почти детский по сравнению с тем, как она двигается вокруг пилона.

Её глаза снова обращаются ко мне, и смех становится ещё громче. Наверное, у меня сейчас самое глупое выражение лица в истории, пока я изо всех сил стараюсь не прикоснуться к губам, чтобы убедиться: то, что, как мне кажется, только что произошло, действительно произошло.

— Пожалуйста, не благодари, — говорит она.

В её голосе тоже есть что-то забавное и располагающее. Очень солнечное. Напоминает Гермеса, только в женской версии.

— Тебе никто никогда не говорил, что нельзя вот так внезапно целовать людей без их согласия?

Тем временем Имерос протягивает мне мой напиток и тут же отходит.

Психея перехватывает стакан и отпивает через жёлтую трубочку. Морщится.

— Кисло. Я больше люблю сладкое.

Впервые она оказывается достаточно близко, чтобы я могла рассмотреть каждую черту её лица. Глаза большие и круглые, в них блестят озорство и чистая радость жизни. Мне, если уж совсем честно, совершенно незнакомая. Губы непропорциональные: верхняя гораздо тоньше нижней, обе покрыты ярко-розовым блеском. Носик идеальный — чуть вздёрнутый, с круглым кончиком, усыпанным маленькими звёздочками, приклеенными к коже. На щеках их меньше — думаю, часть отклеилась от пота, пока она танцевала или выступала на пилоне.

— Но вообще ты права, — продолжает она и снова отпивает мой коктейль. — Нельзя вот так целовать людей. Поэтому можешь забрать поцелуй, который я у тебя украла. Когда захочешь.

Я медлю. Какого чёрта она вообще несёт?

Она расхохоталась.

— Прости, я плохо соображаю рядом с красивыми девушками. Это мой недостаток. И чем привлекательнее они мне кажутся, тем больше херни я говорю, а ещё начинаю тараторить, путаться в словах, проглатывать их, пока вообще ничего нельзя разобрать, и люди смотрят на меня ровно с тем выражением лица, которое сейчас у тебя! — последнюю часть она почти выкрикивает и тычет в меня указательным пальцем.

Ногти у неё выкрашены в разные неоновые цвета.

К эксцентричным личностям я привыкла, всё-таки я живу с Гермесом Лайвли. Но она… она просто с другой планеты. Смотрит на меня, пьёт мой коктейль и покачивает головой в ритм песни, которая играет в зале.

— Значит, сегодня ты пропустила моё выступление, — продолжает она.

— Что?

— До этого ты не пропустила ни одного. Я тебя вижу.

Чёрт.

Я пытаюсь уйти в оборону и не показать ни одной эмоции.

— Ты ошибаешься. Наверное, путаешь меня с кем-то другим.

Психея склоняет голову набок и ухмыляется.

— Тебя невозможно с кем-то перепутать.

— Это комплимент? — уточняю я.

— Ты единственный человек, который постоянно выглядит так, будто всех ненавидит. Ты на кого-то злишься?

— На всё население планеты.

Я забираю стакан обратно, вырывая его у неё из рук. Там осталось совсем немного, и я допиваю всё одним глотком.

— Вообще-то ты моя любимая зрительница, — спокойно признаётся она.

— Я?

Она мне подмигивает.

— Просто чтобы понимать… ты правда лесбиянка или просто подыграла мне, чтобы отвязаться от того типа?

Она снова смеётся. Кажется, за последние несколько минут я услышала больше смеха, чем за всю жизнь, если не считать Гермеса.

— Конечно правда. Иначе я бы не предложила тебе поцеловать меня ещё раз.

Я замолкаю. Эта девушка приводит меня в полнейшее замешательство. На пилоне она похожа на богиню — недосягаемую, загадочную, окружённую какой-то мощной аурой. А потом оказывается передо мной вот такой: пьяный эльф, который не способен молчать дольше двух секунд.

Я прошу у Имероса ещё один виски-сауэр, и он забирает пустой стакан.

— Господи, какая же ты бука. Я не пойму: у тебя лицо навсегда застряло в этом выражении или ты меня ненавидишь?

Я сдерживаю улыбку.

— Я тебя не ненавижу.

— Вот именно. Иначе не приходила бы сюда каждый вечер на меня смотреть.

— Я приходила сюда каждый вечер ещё до того, как ты начала здесь работать, если уж совсем жестоко разрушить твои иллюзии.

— Да-а? А я заметила, что ты всегда уходишь сразу после моего выступления. — Она приближается, пока кончики наших носов не соприкасаются. На лице у неё наглая ухмылочка. — Ты мной одержима?

О Боже.

— Может, это ты «одержима», если замечаешь меня среди толпы обожающих глаз и ещё отслеживаешь, когда я ухожу.

Она отстраняется, хмуря губы и обдумывая мои слова.

— Возможно. Вообще-то тот поцелуй не был импровизацией. Я ещё до того, как заметила этого идиота, который решил обратить тебя в гетеро силой своего волшебного члена, шла к тебе именно затем, чтобы поцеловать.

Меня так сильно передёргивает, что она это замечает.

Психея тычет в меня пальцем.

— А! Почти засмеялась!

— «Почти».

Она надувает губы.

— Бука вернулась.

Имерос ставит передо мной второй напиток. Психея присваивает его раньше меня и выпивает половину.

— Ты вообще никогда не веселишься, да? — спрашивает она.

Я пользуюсь моментом и отбираю стакан.

— Каждый вечер избиваю отвратительных мужиков. Не сказала бы, что совсем не развлекаюсь.

— О, неплохо, — отзывается она, и, кажется, совершенно искренне. — Но я не только об этом. Я про настоящее веселье. Про ту радость и лёгкость, с которыми иногда вообще-то стоит относиться к жизни.

— Трудно жить «легко», когда ты дочь Кроноса Лайвли.

На мгновение из её глаз исчезают живость и возбуждение, уступая место лёгкой печали.

— Верно. Полагаю, Афродита не единственная, кому досталась непростая жизнь.

— У всех нас всё дерьмово, да. — Я бросаю на неё косой взгляд. — А ты как вообще оказалась у него на работе?

Она пожимает плечами.

— Деньги.

— Логично.

Психея больше ничего не говорит. Упирается локтем в барную стойку, кладёт подбородок на ладонь и внимательно на меня смотрит. Изучает совершенно бесстыдно, её огромные глаза не отрываются от меня, словно она пытается что-то найти.

Я остаюсь неподвижной, чувствуя себя неловко. Наверное, это тот момент, когда она понимает, что я не такая интересная, как моя сестра или братья. Тот момент, когда до неё доходит, что я просто бесстрастная глыба мрамора, которая всё держит внутри и не способна расслабиться даже настолько, чтобы улыбнуться. Я полная её противоположность: она не может прожить и минуты без смеха. Сейчас она решит, что тратить на меня время бессмысленно, и вернётся на танцпол веселиться с более жизнерадостными людьми, у которых в голове нет такого количества тараканов.