Первые месяцы здесь были освобождением. Освобождением от ожиданий, от этой семейки, которая обожает смертельные игры и помешана на гребаном выдуманном мифе.

Но чем больше проходило времени, тем сильнее менялся вкус свободы, и в итоге она испортилась. Горьковатое послевкусие одиночества стало преобладающим: я чувствую его каждый день на языке, и не могу смыть, даже выпив всё вино, какое только можно найти в этом городе.

Я никогда ни в чем не был хорош. И многое даже не пробовал, потому что был уверен, что у меня ни черта не выйдет. И всё же я не сомневался, что уж с этим-то справлюсь на отлично: украсть деньги, сбежать и жить на экстази во Франции до конца своих дней.

Судя по всему, в этом я тоже полный отстой.

Невероятно.

Даже после самой адреналиновой и безумной ночи в своей жизни я обнаруживаю себя валяющимся где-то на земле, пялящимся в небо и испытывающим отвращение от собственного одиночества.

Секс не приносит мне никакого удовольствия, не дает удовлетворения, не возбуждает, и я испытываю облегчение, как только он заканчивается. Вино слишком вкусное, но мне нужно всё больше и больше, чтобы анестезировать себя. Наркотики — это дрянь, от травки у меня депрессия, а в смеси с алкоголем от неё еще и раскалывается голова.

Я чувствую это прямо сейчас. Виски пульсируют так часто, что я даже не слышу собственных мыслей. Не то чтобы в моей башке было что-то интересное, что стоило бы послушать.

Мне вечно чего-то не хватает. Я всегда чувствую себя человеком лишь наполовину.

В те ночи, когда это чувство становится слишком сильным и превращается в пузырь, который начинает поглощать меня, словно клетка, мне не остается ничего другого, кроме как позвонить им.

У меня два номера. Один известен моей семье, а второй — новый, по которому меня не отследить, и они не знают, что он мой.

Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака и набираю номер Лиззи, который помню наизусть. Не знаю, сколько у них там сейчас времени, но это неважно. Наоборот, если она не ответит, мне будет легче, и…

— Алло?

Я задерживаю дыхание.

Звук её голоса — как удар кулаком в грудь. Словно тиски смыкаются на шее, лишая меня всего кислорода.

Неистовая волна тоски накрывает меня, пригвождая к холодной земле, словно сверху навалилась невидимая тяжесть, сковывая движения.

— Алло? — повторяет голос Лиззи.

Моя сестренка.

— Там есть кто-нибудь? — настаивает она с новой тревогой.

Она поняла, что это я? Она думает обо мне? Если бы я сказал ей, что это Дориан, её Дори, как бы она отреагировала? Послала бы меня к черту за то, что я натворил? За то, что сбежал, как трус? Сказала бы, что для всей семьи я мертв и они даже имя моё произносить не желают? Или она была бы рада меня слышать? Хотя бы чуточку, чтобы хватило моему сердцу?

Звонок обрывается.

Я остаюсь лежать, прижимая мобильник к уху, пока рука не устает настолько, что больше не может его держать, и телефон падает на землю.

Мне казалось, что мне было плохо, когда я находился там, с ними, будучи единственным разочарованием в семье и вынужденным противостоять Кроносу и Урану, но…

Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в эти месяцы в Париже.

Никогда, как сегодня ночью.

— Vous voulez un mouchoir? («Хочешь платочек?» — по-французски).

Женский голос разрывает тишину.

Я растерянно оглядываюсь, затем вспоминаю, что лежу на земле, и приподнимаю голову.

— Кто здесь? — отвечаю я по-английски, не задумываясь. Затем повторяю по-французски.

— Я здесь, — отвечает незнакомка на безупречном английском.

Медленно я опираюсь на локти, чтобы приподняться ровно настолько, чтобы различить во тьме силуэт. Она сидит на той самой скамейке, которую я заметил слишком поздно, свернувшись калачиком.

Она протягивает руку и машет бумажным платочком.

— С чего бы мне… — начинаю я.

И ровно в тот момент, когда я собираюсь сказать, что он мне не нужен, я чувствую, как из носа текут сопли. Подношу руки к лицу, ощупывая его. Оно мокрое от слёз. Я рыдаю как ненормальный и даже не заметил этого.

Я прыскаю от смеха.

— Я так обдолбан, что даже не понял, что плачу.

— А-а. Так тебе нужен платочек или нет?

Я пытаюсь приподняться еще чуть-чуть, чтобы разглядеть её лицо, но тело сдается. У меня нет сил пошевелиться, поэтому я остаюсь лежать, отказавшись от идеи увидеть, кто эта незнакомка. Буду довольствоваться звуком её голоса.

— Нет, спасибо, — в конце концов сдаюсь я.

Она шмыгает носом. — Тем лучше, мне они самой нужны.

— Ты тоже плачешь? Что случилось?

— Мой парень… теперь уже бывший, бросил меня сегодня вечером. Мы должны были пойти куда-нибудь, поужинать в милом местечке неподалеку, а вместо этого он заставил меня притащиться в ресторан только для того, чтобы там меня кинуть.

«Кинуть» [прим. пер.: в оригинале девушка использует итальянскую идиому piantare in asso (оставить ни с чем / кинуть), которая исторически произошла от фразы lasciare in Nasso — «оставить на Наксосе». Это отсылка к мифу об Ариадне, которую Тезей бросил на острове Наксос, где её впоследствии нашел и спас Дионис].

Я не могу сдержать смех, который вырывается из моего рта и заполняет воздух вокруг нас.

Я чувствую на себе её взгляд. — Тебе так смешно от того, что меня отшили, да?

— О, боже, нет-нет-нет. Дело в другом.

— В чем же?

— Меня зовут Дионис, как бога вина в греческой мифологии. Согласно мифу, когда Тесей благодаря красной нити, подаренной ему Ариадной, побеждает Минотавра в лабиринте, он затем сбегает вместе с ней. Прибыв на Наксос, он бросает её там и дает дёру. Тут вмешивается Дионис, который высаживается на острове, влюбляется в девушку и женится на ней. Выражение piantare in asso — «оставить ни с чем» — ошибочно, оно пошло именно от этого события, потому что изначально было «оставить на Наксосе».

Девушка медленно кивает. — Понятно. Ну и мудак этот Тесей.

— В той версии мифа, которую я тебе только что рассказал, — да. Но у одной и той же истории есть множество вариантов. Например, согласно другим преданиям, это боги заставили его бросить её. В-третьих — сам Дионис приказывает ему это во сне.

— М-м-м.

— Тебе бы домой пойти, вместо того чтобы плакать на скамейке, в одиночестве, посреди ночи.

— Кто бы говорил. Сам валяешься на земле, обдолбанный в хлам, и рыдаешь.

— Мне нечего терять.

— С чего ты взял, что мне есть что?

— А разве нет?

Она колеблется. — Ну, вообще-то да. В Штатах меня ждет семья, когда я закончу здесь свой учебный семестр. У меня много планов на жизнь, на самом деле. Парень, который меня бросил, — не конец света, но мне всё равно нужно было поплакать из-за этого.

— Справедливо. Жалость к себе полезна, но в правильных дозах.

Я слышу, как она ерзает на скамейке. — А с тобой-то что случилось?

Ага. Я уж точно не хотел, чтобы она переводила стрелки на меня. Я просто хотел сунуть нос в чужие дела и послушать о чужих проблемах, лишь бы не думать о своих.

И что мне ей сказать? С чего начать?

Что я каждый вечер напиваюсь, потому что недоволен жизнью и обокрал родителей, чтобы сбежать на другой конец света? Я мог бы сказать ей, что отвернулся от своей семьи, потому что чувствовал себя единственным бездарем, единственным из них, кто ничего не доводил до конца. Единственным, кто с трудом поступил в престижный колледж, кто списывал на школьных экзаменах и даже платил за дополнительные баллы. Должен ли я сказать незнакомке, что я — тот, кто портит всё, за что берется, в то время как меня окружают выдающиеся люди? Я мог бы рассказать ей, что сбежал во Францию, чтобы больше ничьих ожиданий не обманывать. И что теперь никто из родных меня не ищет, потому что, возможно, они поняли, что так будет лучше.

Было бы слишком тяжело признаться вслух, что я умею только дурить людей и жульничать? Я превосходно притворяюсь, что мне на всё плевать. Если другие в это верят, мне даже стараться не нужно. Они никогда не узнают, что на самом деле мне не плевать, и что я даже не пытаюсь, потому что больше всего на свете боюсь облажаться.