— Как на настоящем подиуме?

— Именно. Ещё и с движениями и поворотами.

Она кусает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— Это очень мило.

— Я не понимаю, почему ты сегодня не доверяла мне, когда я предложил посидеть с ней. — Я задумываюсь. — Хотя, если честно, часто кажется, что ты вообще мне не особо доверяешь. И всё же, думаю, Сторми никогда не рассказывала тебе обо мне ничего плохого. Я всегда хорошо с ней обращался.

— Сторми говорит о тебе только хорошее, — подтверждает она. — Но можешь меня винить? Однажды вечером я вышла из комнаты мамы и увидела свою младшую сестру, которая разговаривала с двадцатилетним парнем, пьющим вино прямо из бутылки. Это не тот человек, с которым ты оставишь младшую сестру…

Я киваю.

— Вообще-то да.

— А теперь посмотри на нас. Дионсус, или Дори, — отличный нянь для моей сестры.

— Хватит уже так трагично искажать мои прекрасные имена, — шиплю я.

— У тебя много имён, да.

— Это, скорее, много разных версий меня. Дионис, Дионсус, Нис, Дориан, Дори, Американец — так меня называли в Париже…

— А какое тебе нравится больше всего?

Я не знаю, что заставляет меня выплюнуть свои самые сокровенные мысли, но это происходит.

— К сожалению, мне кажется, что каждая версия меня — это разочарование. Поэтому у меня нет любимой.

Я чувствую её взгляд на себе. В обычных обстоятельствах трудно смотреть ей в глаза, а сейчас это просто невозможно.

— Дионсус не является разочарованием для Сторми.

— Хотя бы так.

— И для меня тоже.

Каждая мышца в моём теле замирает.

Она действительно это сказала?

Аврора отдаётся долгому зевку — настолько сильному, что у неё выступает слеза.

— Как ты вообще справляешься со всем этим? — спрашиваю я тихо, боясь потревожить её даже слишком громким голосом.

— Не знаю. Возможно, если я физически изматываю себя, мне не приходится думать о том, насколько я устала морально. Беготня туда-сюда по делам не оставляет времени размышлять о том, что происходит. Игры со Сторми и попытки казаться счастливой и спокойной заставляют меня верить, что я действительно такая, а не просто куча негативных мыслей.

— Ты хорошо справляешься. Правда хорошо.

Она слегка поворачивается ко мне, изучая меня так, будто проверяет, насколько искренни мои слова.

— Спасибо.

— И если что угодно понадобится, со Сторми разберусь я.

— Дионис, тебе нужно учиться и жить дальше. Ты не можешь быть няней моей сестры.

— Это решаешь не ты.

Она что-то тихо бурчит себе под нос. Думаю, это ругательство в мой адрес.

Я показываю на неё пальцем.

— Вот оно снова. Это напряжение между нами. Нам нужно поцеловаться. Можно я тебя поцелую?

— Нет.

— Почему нет? Я тебе не нравлюсь внешне?

Она улыбается.

— Ты не «некрасивый», но я не из тех людей, кому нужны случайные, мимолётные вещи без чувств. А ты слишком запутанный, чтобы войти в мою жизнь в таком смысле.

— Откуда ты знаешь, что я «запутанный»?

Она поднимает бровь.

Я вздыхаю.

— Ладно, возможно, немного. И это очевидно даже без того, чтобы я рассказывал тебе всё напрямую.

— Когда у тебя были последние серьёзные отношения?

Мне даже не нужно думать.

— Никогда. У меня их никогда не было.

— Ммм.

— Любовь мне никогда не была интересна.

— Уверен?

Мне никогда не была интересна любовь, потому что я всегда считал само собой разумеющимся, что это не то, в чём я был бы хорош. Я стараюсь избегать дорог, которые кажутся опасными, где вероятность того, что я устрою аварию, слишком высока.

— Я бы не справился, поэтому никогда не пытался, — признаюсь я.

Аврора тихо фыркает, сдерживая смешок.

— Какая чушь.

— Эй!

Я щипаю её за икру, скрытую под джинсами.

— Chacun voit midi à sa porte.

«Каждый видит полдень у своей двери».

Пословица, которую я выучил во время своего парижского периода. Она просто означает, что у каждого человека свой взгляд на вещи.

— Я люблю эту пословицу, но в данном случае она вообще не подходит.

Я передразниваю её, не зная, как ответить так, чтобы перетянуть аргумент на свою сторону.

Мы исчерпываем темы для разговора, и я не собираюсь снова спрашивать, как там её мать: у неё и так был тяжёлый день.

Мы забираем Сторми, которая даже не просыпается, когда Аврора поднимает её на руки, и выходим из квартиры на цыпочках.

Аполлон развалился на диване, вытянув ноги и запрокинув голову в неудобном положении.

Перед тем как уйти, я указываю на него.

— Это Аполлон, мой кузен. Запомни, если в ближайшие дни Сторми начнёт выдавать странные слова.

Она смотрит на меня своим обычным взглядом — смесью растерянности, смирения и веселья.

Ну хотя бы немного веселья есть.

Она заставляет меня принять её предложение подвезти меня до кампуса, хотя я настаиваю, что могу дойти пешком и прогуляться, но меня выдаёт внезапная потеря равновесия из-за алкоголя.

В темноте салона, где Сторми спокойно спит на заднем сиденье, Аврора не трогается с места.

Мы неподвижно сидим, смотря прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, и слушаем тишину, смешанную с нашими тихими вдохами и ускоренным биением моего сердца.

Что со мной происходит?

— Теперь ты уже не можешь отрицать это напряжение между нами, — шепчу я.

— Никакого «напряжения» нет. Я просто жду, пока ты пристегнёшь ремень. Только потому, что темно, не значит, что я этого не замечу.

Глава 3. АМЕРИКАНЕЦ

Дионис олицетворяет неразрешенное напряжение между контролем и свободой, между удовольствием и опасностью, и напоминает нам о том, что капитуляция перед экстазом иногда может открыть неожиданные пути к познанию себя и мира.

Дионис

Париж, 2021

Если бы прямо сейчас кто-нибудь спросил, как меня зовут, я бы ответил: «Тридцать три». Это, к слову, даже не мой возраст, но я всегда так говорю. Сам не знаю почему, это вырывается инстинктивно. Может, потому что в этом возрасте умер Иисус. Или потому, что в моей голове это звучит забавно.

Тридцать три.

Иногда кто-нибудь таращит глаза и отвечает: «Невероятно, что ты дожил до таких лет».

На самом деле, не думаю, что я когда-нибудь дотяну до тридцати.

Здесь меня называют Американцем. Я — тот самый американец, который словно сошел с экрана фильма Тима Бёртона, и который каждый вечер теряет сознание, закидываясь любой дрянью, что ему предложат. По крайней мере, так говорят.

Темное небо надо мной, кажется, идет кругом, но меня это не пугает, потому что я знаю: всё дело в алкоголе и травке. За последние месяцы я принимал вещи и похуже, и ловил куда более жуткие галлюцинации.

Когда я перевожу взгляд и щурюсь, то замечаю, что в паре метров от меня стоит скамейка. Черт возьми. Я уже как минимум час валяюсь на земле, на пешеходном мосту через канал Сен-Мартен, в одном из своих лучших костюмов, и только сейчас понимаю, что мог бы лечь на чистую скамейку.

Я жалок.

Сен-Мартен — одно из моих любимых мест в Париже. Особенно когда время переваливает за полночь, и здесь становится безлюдно. Сегодняшняя ночь печальнее обычного; луна — лишь тусклый серп, частично скрытый облаками. Обычно я смотрю на её отражение в воде, пока не засну.

Нередко я просыпаюсь на какой-нибудь парижской улице, несмотря на то что каждый месяц плачу за аренду маленькой квартиры. Зачастую я слишком устал, пьян и обдолбан, чтобы добраться до дома.

Стараюсь относиться к этому философски, и если кто-то спрашивает, отвечаю, что мне нравится сливаться с природой и отвергать комфорт чистой теплой постели. Это просто опыт. Voilà.

Если бы мои предки узнали, чем я тут занимаюсь во Франции, думаю, кража их денег ради побега оказалась бы не самым большим их разочарованием.

Я думаю о маме и папе каждый день, так же как о братьях и Лиззи.