Она буравила меня яростным взглядом, пока я с запозданием не вспомнил о собственном зароке не смотреть ей в глаза. Стоило мне опустить взгляд в пол, как она издала нечленораздельный вопль и молниеносно метнулась в сторону. В следующий миг прямо в мою голову полетела керамическая ваза.

Я успел пригнуться: ваза с грохотом впечаталась в дубовую дверь, разлетевшись на сотни осколков. Я уставился на черепки, не веря собственным глазам:

— Ты что, только что?..

— Попробуй ещё раз проигнорировать меня — и я не промахнусь. Мне всего-то нужно сковать твои мышцы.

Внутри меня ягуар вовсю хлестал хвостом по бокам — игривый, абсолютно счастливый.

Я попытался осадить зверя. Для него это было благом. Частью брачных игр. Крупные кошачьи после заигрываний с самками вечно ходили в шрамах и синяках, потому что самки не знали жалости и обязаны были проверить самца на прочность.

Фэй об этом не знала, но…

Я поднял глаза. Я до безумия истосковался по её невероятному двухцветному взгляду — пусть сейчас он и был частью свирепой гримасы праведного гнева. И дело было дрянь: никогда ещё она не казалась мне настолько желанной, как в эту секунду — с маленьким деревянным подносом наперевес, готовым отправиться вслед за вазой.

— Как я и пыталась донести до тебя три дня назад, я прекрасно знаю, что ты делаешь. И я понимаю, что львиная доля твоей сути сейчас не способна совладать с собой, но ты ведёшь себя как круглый идиот. Чего ты от меня ждёшь? Что я до скончания веков буду смирно сидеть взаперти, позволяя нянчиться со мной как с хрустальной куклой только потому, что тебя жрёт чувство вины?

Я с трудом подавил позыв перекинуться в зверя. Именно так я спасался от её неудобных расспросов все эти дни.

— Это не до скончания веков.

— Да неужели? И откуда мне об этом знать? Ты хоть представляешь, какой вечностью показались мне эти три дня? — Её ладонь, сжимавшая поднос, предательски дрогнула: — Я готова уважать твои традиции и физиологию, но я никогда не позволю обращаться со мной так, будто я сделана из стекла. Ты сам однажды сказал мне, что меня невозможно сломать.

Эти слова… полоснули меня по живому. Я зажмурился до боли:

— Я не хотел, клянусь тебе.

— А чего ты хотел? Сделать вид, будто никакого брачного танца нет? Переждать время в надежде, что желание поставить метку рассосётся само собой?

Проклятье, я никак не ожидал, что она вскроет карты с такой беспощадной точностью. С её губ это прозвучало верхом тупости, хотя мне самому казалось чертовски продуманным планом.

Она заслуживала только правды. Отрицать происходящее на этом этапе было глупо — поезд ушёл слишком далеко.

— Да.

Фэй вскинула подбородок, в её глазах блеснули слёзы:

— Почему? Ты не хочешь связать себя со мной?

— Я? Не хочу?.. — У меня вырвался сухой, горький смешок: — Ты надо мной издеваешься?

— Прости, но твоё поведение в последние дни как-то не располагало к другим выводам.

Я сжал руки в кулаки и почувствовал, как острые когти, выпустившиеся сами собой, пропороли ладони.

— Я делал это ради твоего блага.

Она угрожающе качнула подносом:

— Ты сейчас сожрёшь эту деревяшку, Реми Каллахан.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь…

— Я считаю до трёх, и ты выкладываешь начистоту всё, что с тобой творится. Иначе удачи в поисках меня где-нибудь на просторах Невады. Раз…

— Ты невыносимо упряма, — прорычал я. — Я говорю чистую правду.

— Два…

— Ты должна верить: всё, что я делаю, я делаю ради…

— Тр…

— Ты не заслуживаешь проходить через всё это дерьмо! — сорвался я на крик. — Это мои потребности, не твои!

Медленно, дюйм за дюймом, она опустила поднос:

— Продолжай.

— Это не просто похоть. Я не могу просто завалить тебя на кровать, заклеймить своей и жить дальше как ни в чём не бывало. И поверь мне, Фэй, больше всего на свете мне хотелось бы не торопить события. Чтобы у нас в запасе было всё время мира. Чтобы мы могли идти шаг за шагом. Но я… — Я опустил взгляд на собственные руки, на длинные хищные когти.

Фэй посмотрела на меня так, будто услышала невысказанное, будто заглянула прямо в душу.

«Вот он я. Со всеми этими острыми углами, дикими повадками и звериными требованиями».

И то, как она улыбнулась в ответ…

Она шагнула ко мне, перехватила мои напряжённые ладони и прижала их к своим щекам. Как я ни пытался отстраниться, в итоге всё равно сдался. Она доверчиво прижалась лицом к моим пальцам, слепо веря, что я не оцарапаю её даже случайно.

— Ты никогда не относился ко мне так, будто я не способна решать за себя, — несмотря на всё твоё вечное рычание и врождённую замашку опекать всё живое. Не начинай сейчас.

— Но ты можешь не осознавать всей сути. Того, что это значит на самом деле…

— …необратима. Да, я знаю. И я прекрасно понимаю, что за этими стенами есть огромный мир. Другие люди, места, впечатления. Другие возможности, планы, отношения, стаи. — Она перечисляла всё это с поразительным спокойствием, будто давно всё взвесила. Чёрт подери, каждая из этих мыслей уже терзала мне душу, именно в них крылся корень всей моей неуверенности. — Возможно, ты думаешь, будто прошлая жизнь мешает мне видеть картину целиком. Будто я просто перебралась из одной клетки в другую, а потому способна наломать дров. Что из-за того, что в детстве я не видела ни любви, ни понимания, ни элементарного человеческого достоинства, жизнь среди вас вскружила мне голову, и теперь я страдаю чем-то вроде стокгольмского синдрома — просто потому, что вы первые, кто отнёсся ко мне по-человечески. Может, ты даже согласен с моим отцом и считаешь, что раз у меня не было возможности познать жизнь, я сама себя толком не знаю и не способна отличить благодарность от желания. Страх одиночества — от настоящей любви. Инстинкты выживания — от истинной душевной близости.

Я не проронил ни звука. Я физически не мог говорить. Фэй скользнула подушечкой большого пальца по острию одного из моих когтей и надавила — ровно настолько, чтобы проколоть кожу. На пальце выступила алая капля крови, похожая на рубиновую жемчужину.

Моё грёбаное дыхание перехватило.

— Черные Клыки стали моим спасением, это правда. Но я не круглая дура. Пожалуй, границы дозволенного — единственное, что я всегда кристально ясно осознавала все эти годы. Что правильно, а что нет. Чего я хочу, а чего не потерплю. — Она посмотрела мне прямо в глаза — с такой обжигающей силой, словно выворачивала душу наизнанку, прежде чем произнести: — И я хочу тебя, Реми Каллахан.

Сколько бы раз я ни предавался фантазиям об этом моменте — в тишине своей спальни, где никто не мог меня осудить, — всё никогда не выглядело так. Да, в моих мыслях это были самые порочные, бесстыдные сцены, в финале которых мы оба без сил валились куда попало, взмокшие и опустошённые. Но даже в самых смелых мечтах я не мог вообразить, что Фэй будет стоять передо мной и заявлять со всей прямотой: она выбирает меня.

Она — меня. Она, в чьей человеческой биологии не было заложено этого первобытного зова.

Если отбросить всё, что стряслось за последнее время, моё собственное эго всегда было надломано. Я вряд ли когда-нибудь до конца прощу себе то, что стал виновником гибели матери, а следом — и потери рассудка отцом; или тот смутный период разброда в рядах Черных Клыков, когда всей стае пришлось нянчиться со мной. Я всегда чувствовал себя недостойным, во мне всегда жила въевшаяся потребность искупать вину.

Поэтому было вполне естественно, что под верхними слоями показной спеси, альфа-инстинктов и слепого обожания своей пары глухо тлела неуверенность.

Заслужил ли я её?

Заслужил ли я такой щедрый дар от духов предков?

Неужели я сам?..

В этот миг Фэй сделала шаг назад, разрывая контакт. Мои руки бессильно опустились, храня лишь призрак её тепла на онемевших пальцах.

— А может, ты и прав, и мне действительно стоит уйти, когда всё это закончится. Уехать подальше, знакомиться с другими, путешествовать, поступить в какой-нибудь далёкий университет, вернуть себе весь тот опыт, который у меня украли. — Она выдержала паузу и медленно слизала языком каплю крови с кончика пальца. Этот тихий влажный звук отдался болезненным, тянущим спазмом в паху. — Быть с другими мужчинами.