— Доброе утро.

Я облизала пальцы, перепачканные фиолетовым джемом, и его зелёные глаза пристально проследили за этим движением.

— Будешь? — Я указала на пирог. — Я сама испекла.

Инайя шумно фыркнула. Реми макнул палец в потёкший джем и попробовал его. Я повела себя как приличный человек и не стала пялиться на то, как кончик его языка мелькнул и слизал сладость.

Правда ли, что у кошачьих язык иногда?..

Ни за что. Не время думать о подобном.

Рядом с Реми у меня начали появляться… весьма своеобразные мысли. И всё из-за его поцелуя. Того самого поцелуя, который, по его же словам, мне не следовало принимать близко к сердцу, потому что «кошки очень ласковые».

Хотя это и поцелуем-то назвать было сложно. Скорее уж короткое, мимолётное касание губ.

Альфа издал тихий звук, шедший, казалось, из самой глубины груди, отчего по моей коже пробежала дрожь.

— Получилось восхитительно.

— Спасибо, — самодовольно приняла я похвалу. Я не собиралась умалять своих заслуг за то, что высыпала муку на стол и скрупулёзно отмерила все пропорции.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, вытирая руки полотенцем.

— Наверное, так же, как люди после нескольких дней в роскошном отеле.

Его губы тронула лёгкая улыбка.

— Значит, ты готова к прогулке.

Я тут же спрыгнула на пол:

— Я за обувью.

Когда я проходила мимо, он мягко перехватил меня за руку и остановил. Ладонь у него была горячей. Я с любопытством посмотрела на него и замерла, когда он провёл пальцем по уголку моих губ. И снова облизал его.

— У тебя оставалось немного пирога, — тихо произнёс он.

Моё дыхание сбилось. Вблизи Реми всегда пах лесом. Его запах перебивал любой другой даже на кухне, пропитанной ароматами выпечки. Однако на этот раз мне почудилось что-то ещё. Что-то, от чего защекотало в носу. Это не было парфюмом или лосьоном: морфы со столь острым обонянием пользовались средствами без запаха, потому что не переносили химию. Я сама уже несколько дней мылась нейтральным куском мыла без отдушек.

Раздался грохот, и мы обернулись к Инайе. Она выронила овощечистку. Подняв её, она бросила на Реми странный взгляд.

Альфа отпустил мою руку.

— Жду тебя у двери.

— Хорошо.

Жить среди шифтеров обычной человеческой девушке означало одно: порой я вообще не понимала, что вокруг происходит.

Выйти и размять ноги оказалось настоящим спасением. Тело отозвалось приятной бодростью, энергия хлынула к мышцам. Реми направился в сторону чащи и свернул на тропу, окаймлённую жимолостью. Он вёл меня через свой личный мир с той непринуждённостью, какая бывает только у тех, кто прожил здесь всю жизнь. Я жадно впитывала каждое его слово о тропах и секторах стражей и улыбнулась, когда он показал на разложенные повсюду аварийные комплекты одежды, надёжно упрятанные в непромокаемые чехлы.

Деревья вздымались подобно бесконечным колоннам, их стволы были настолько толстыми, словно стояли здесь ещё до сотворения мира. В воздухе висела влага, пропитанная запахом мха и мокрой древесины; Реми объяснил, что Уилламетт — это дождевой лес умеренного пояса, чьи гигантские хвойные кроны образуют плотный сомкнутый полог. Под нашими ботинками податливо пружинила земля, устланная слоями опавшей хвои и прелых листьев, которые шуршали глухо и… ритмично.

Солнечные лучи не падали прямо, а просачивались сквозь ветви золотистыми нитями. Лёгкий осенний ветерок шевелил кроны, отчего казалось, будто весь лес перешёптывается. И в этом шёпоте пульсировало куда больше жизни и силы, чем я когда-либо ощущала: шорох убегающей белки, далёкая дробь дятла, рокот близкого притока.

Больше всего меня поразил масштаб: всё было грандиозным. Папоротники высотой мне по пояс, грибы, похожие на маленькие красно-белые алтари, заросшие лишайником валуны размером с машину.

В сравнении с этим дом альфы показался мне не таким уж внушительным — скорее убежищем, выстроенным на одолженной у леса земле.

Я глубоко вдохнула.

Очень, очень глубоко. Наверное, впервые в своей жизни.

— У тебя отличная выносливость, — заметил Реми спустя приличное время. Он обратил внимание, что я без труда подстраиваюсь под его темп. Притом что один его шаг равнялся двум моим, а я ещё и огибала корни, стараясь не раздавить ничего живого. — Это благодаря танцам?

На меня нахлынуло воспоминание о том, как Реми ворвался в Hana Atelier. Мне было до смерти страшно, да, но вместе с тем я была заворожена. Им, тем, что он собой представлял, и самим фактом того, что я нахожусь рядом с настоящим хищником.

— Да. Я занимаюсь этим годами. Моя техника далека от совершенства, но это очень помогает мне… отключиться.

— Зная твою историю, я удивлён, что отец вообще позволил тебе туда ходить. И что он сохранил студию.

— Он выкупил её втайне после смерти Канон. — Хотя я думала о ней как о маме, я ни разу не смогла назвать её так вслух. У меня просто не было возможности. А теперь мне почему-то казалось, что я этого не заслуживаю. — Он мог назначить другого руководителя и оставить студию открытой, это была очень престижная академия. Но он закрыл её и оставил гнить.

«Ещё один способ наказать её».

Я была убеждена в этом так же сильно, как и в том, что смерть Канон вскоре после моего рождения вовсе не была естественной.

— Он никогда не скрывал от меня, кем она была. Рассказывал кое-что — про аномалию во время беременности и всё такое. И когда я узнала о существовании студии и наследии Канон, я попросила разрешения туда ходить.

Я замялась. История о том, как и почему отец согласился отпускать меня в студию танцевать, была жуткой и запутанной. Хотя, если вдуматься, какая часть моей жизни не была таковой? Реми молчал, позволяя мне самой решать, продолжать или замолчать. Я подозревала, что для него с его вечной тягой командовать и направлять такое сдерживание было настоящим подвигом.

— Ты не обязана рассказывать мне всё, цветочек, — тихо напомнил он. — Твои сокровенные мысли принадлежат только тебе. Мы будем задавать вопросы исключительно о лаборатории и любых деталях, которые помогут выйти на след и остановить Коваленко. И ни о чём больше.

Солнечные лучи то и дело ласкали мне лоб, нос и щёки. Но, помимо этого, я чувствовала, как этот свет проникает в самое нутро.

Я напомнила себе, что нахожусь очень, очень далеко от дома. Я всё ещё не обрела той эмоциональной дистанции, которая позволила бы мне ощутить душевный покой, так что пока придётся довольствоваться дистанцией физической.

Нет, не стоило разрушать этот момент признанием о том, что я училась дома и что моя первая учительница исчезла после того, как заметила неладное и пообещала помочь мне. И о том, что в одиннадцать лет, проведя несколько лет в лаборатории в качестве свидетельницы творившихся там зверств, я решила, что этот мир — место отнюдь не безопасное и не приносящее радости.

И что у меня нет ни малейшего желания оставаться в нём дальше.

— Я сделала кое-что, поставившее отца в тупик: я ускользнула из-под его контроля, приняв решение, которое, с его точки зрения, вправе принимать только он сам. — Проходя мимо, я коснулась стебля фиалок. — Это вкупе с рекомендацией одного из врачей — мол, для правильного физического и умственного развития мне пойдёт на пользу хоть какая-то активность — подарило мне крошечную свободу. Поскольку на мне стоял датчик слежения, отец в конце концов уступил. Тот же самый врач потом и модифицировал программу чипа, чтобы помочь мне.

— Твою мать, — выдохнул Реми, глухо зарычав от ярости.

Догадался ли он о том, что я оставила недосказанным? Возможно.

Я невесело усмехнулась. Гнев был для него куда более естественен, и, вопреки тому, что он мог подумать, его реакция принесла мне облегчение. Его ярость успокаивала, потому что выражала всё то, что я сама всегда пыталась в себе подавить. Она была горячей, категоричной, острой. Мне никогда не нравились мягкотелость, замалчивание, неподвижность. Я не находила в них покоя и уже давно перестала спрашивать себя, почему так вышло.