Я пыталась проснуться множество раз. Каждый раз, когда я подбиралась к самой поверхности сознания — полупрозрачной завесе, из-за которой слышались голоса и виднелось движение теней, — что-то снова утягивало меня на самое дно.

Я была истощена. И это мягко сказано.

В один из таких моментов мне удалось выдавить невнятное мычание. Спокойный, мягкий женский голос ответил мне:

— Всё хорошо. Отдыхай. Тебе не нужно двигаться.

Я ощутила что-то прохладное на щеке, и это ощущение пролилось в мои пылающие кости, внутрь, в самое сердце. Так что я послушалась её и продолжила отдыхать.

В какой-то момент я неуклюже свернулась калачиком. Я была не в ванной. Как только у меня появятся силы, я поднимусь и дойду до туалета. Я ненавидела эту мягкую перину подо мной.

— У неё слишком сильно падает температура. Нам нужно… — женский голос, казалось, удалился, — …потому что он рассчитан на морфов. А мы переносим холод куда лучше.

— Я сам всё сделаю. Я её согрею.

Все мои нервные окончания встали дыбом, стоит только услышать этот голос. Я прижала ладонь к завесе, пытаясь вырваться к свету… но тут же выдохлась.

Несколько голосов возразили:

— Не думаю, что…

— …лучшее, что ты мог придумать?

— …узнает это.

Но он взял верх. Он заговорил тем самым тоном, который я слышала в танцевальной студии: резким, свирепым. Тон, который не терпел возражений.

— Оставьте нас одних. Я проведу ночь здесь. — Затем его голос капельку помягчел: — Нам всем нужно отдохнуть. Прямо сейчас никакой угрозы нет — только бумажная волокита и взвинченные люди. Давайте, идите.

— Следи за областью на спине вокруг чипа, — сказала женщина. — Она всё ещё слишком горячая на мой вкус.

Следующее, что я помнила: сухое, крупное и тёплое тело пристроилось у меня за спиной. Оно окутало меня теплом, проникавшим сквозь кожу в самую мою чахлую душу. У меня вырвался вздох, и я попыталась повернуться. Нежные, терпеливые руки помогли мне, пока моя голова не уткнулась в ложбинку, будто созданную специально для меня, а ровный, сильный барабанный бой убаюкал меня лучше любой песни на свете.

Это был колоссальный шаг вперёд по сравнению с подушкой.

Завеса приоткрылась ровно настолько, чтобы я смогла разомкнуть веки. Пара глаз — зелёных, сияющих, столь же прекрасных, сколь и диких, — пристально наблюдала за мной. Их окружали чёрные линии. Он слегка вздрогнул, и я подумала, что снова растворила линзы и напугала его… Но это было неважно, ведь всё происходящее — лишь сон.

Иначе он отшатнулся бы в ужасе, а не разглядывал бы меня так, словно только что открыл восьмое чудо света.

«Да, это сон. Болезнь наконец-то доконала меня, или чип сжёг мне спинной мозг — как говорил отец, если я попытаюсь сбежать. Так или иначе, я мертва и… это неплохо. Пока Реми Каллахан обнимает меня так, словно ему плевать на то, что я сломана».

Я свернулась калачиком, прижавшись к стуку его сердца, и завеса снова задернулась.

Глава 14

Реми

Целитель стаи — высшее проявление статуса опекуна. Его душа настолько переполнена любовью и добротой, что перешагивает через любую иерархию ради общего блага. Известны случаи, когда целители скалили зубы на своих альф, и те отступали.

Из хрестоматии о шифтерах «Мои дни среди них» этоморфолога ХИМЕНЫ УОЛШ

Я провёл без сна весь день и следующую ночь после нападения. Мне было плевать. Не существовало вселенной, в которой я мог бы отправиться домой отдыхать, оставив Фэй здесь — ни одну, ни с Инайей. Не после всего, что я о ней узнал.

Я должен был закипать от ярости и боли, когда смотрел на неё.

Я должен был вспоминать ту ночь, когда моя жизнь изменилась навсегда, когда всё, что я знал и понимал, разлетелось в дребезги. Мне было одиннадцать лет, и я тешил себя детской иллюзией, будто мать будет со мной всегда. Что она станет первой, кто увидит мою метку после прохождения ритуала, что я буду радовать её своими тренировками и смогу идти по её стопам долгие-долгие годы, прежде чем сменю её у руля Чёрных Клыков.

Все эти детские мечты развеялись вместе со звуком выстрела четырнадцать лет назад.

Так что новость о том, что Фэй — дочь Коваленко, должна была пробудить во мне жажду мести. Жизнь этого человека, тот факт, что он всё ещё дышит, была одной из моих главных мук, с которой я учился жить годами.

То, что дело о гибели моей матери закрыли с формулировкой «самооборона при вторжении на частную территорию», причинило мне столько страданий, что мне пришлось уехать жить в Нунавут, к нашим духовным родичам.

Мне потребовалось семь чёртовых лет, чтобы вернуться, да и то Майке, Фабиану и Джунипер пришлось пересечь тундру и морские льды, чтобы найти меня и уговорить.

Валентин Коваленко переломил меня пополам, и если он это осознавал, то, скорее всего, злорадствовал. Он ненавидел шифтеров за само наше существование и открыто возглавлял политическую организацию против нас. Львиная доля доходов его компании, Vireon Corp, уходила на антиморфные цели. Мы скрыли, что убитая им ягуариха была самой альфой Чёрных Клыков: мы не хотели, чтобы эта новость просочилась наружу, да и толку от этого не было бы. Его бы это только раззадорило, а для наших врагов стало бы признаком слабости.

Поэтому мы лишь затребовали её тело, которое чуть не вышвырнули на свалку, и вынуждены были отступить, захлёбываясь желчью.

Мы, Чёрные Клыки, подозревали, что Коваленко увяз в куда более грязном дерьме, но не смогли найти доказательств. Так что держать его секретную дочь в своих когтях, на своей территории и во власти моей милости должно было стать триумфом.

Если бы только это не была она.

Красивая девочка в пижаме в цветочек. Та самая, что сидела и разговаривала со мной, заставив моего ягуара проникнуться ею до безумия. До того момента я знал людей. Я учился и играл с ними, но никогда не испытывал подобного благоговения ни перед одним из них.

Теперь я понимал свою реакцию на неё в такси и то, почему мне было так трудно держать дистанцию в танцевальной студии — вплоть до того, что я спер у неё вещь. У меня-щенка гипофиз ещё не развился до конца, а моя олфакторная память и язык запахов были ограничены. Запах той девочки свёл меня с ума, но я не сумел сохранить его в памяти. И хотя я смутно помнил её внешность (тёмные волосы, широкая улыбка), та девочка из прошлого не имела ничего общего с сегодняшней женщиной.

Фэй пошевелилась, и я замер, давая ей использовать себя вместо подушки и питаться контактом «кожа к коже». Как только мы остались одни, я сбросил футболку. Если это задевало её целомудрие, мне было плевать. Приоритет заключался в том, чтобы поднять ей температуру и удержать её в норме.

Я сглотнул, когда её ладонь соскользнула по моему животу, а бедро, закинутое на меня, прижалось сильнее. Если её колено поднимется ещё немного, у меня возникнут проблемы. Она была безумно красива, а я к тому моменту уже опьянел от её запаха. Моему инстинкту было плевать, что она ранена; мы, хищные шифтеры, были чертовски сексуальными созданиями. И мне было чертовски хорошо оттого, что Фэй здесь, в моих руках, рядом со мной.

После стольких лет…

По крайней мере, теперь я знал, почему не смог найти её, когда пытался выяснить судьбу той девочки. Валентин Коваленко и его прислуга заявили, что никакой девочки в саду не было.

Если полиция и расследовала это (в чём я сомневался, учитывая связи этого типа), они ничего не нашли. Коваленко был холост и бездетен, а данное мною описание не сходилось ни с дочерью кого-либо из прислуги, ни с ближайшими соседями.

Девочка превратилась в призрака, и, учитывая всё произошедшее в ту ночь, я, грешным делом, подумал, будто она мне приснилась. Что не бывает настолько добрых людей с настолько зубодробительно прекрасным запахом, которые потом сквозь землю проваливаются.