Особенно тяжелое впечатление, кроме сцены у тюрьмы, произвело на меня зрелище Ростовского вокзала, от которого остался лишь обгоревший остов, превращенный в мусорную свалку. Много раз проезжал я здесь дорогами, которыми водила меня судьба: ел шашлыки в ресторане, покупал жареных кур прямо на перроне. Но сейчас передо мной, как и перед всей дивизией, стояла совершенно другая задача: нужно было надежно прикрыть с воздуха Ростов и места сосредоточения наших войск, подтягивающихся для наступления. Немецкая авиация базировалась на прекрасном Таганрогском аэродроме и на аэродромах Донбасса. Наша 6-я Донская гвардейская истребительно — авиационная дивизия состояла из четырех гвардейских истребительных полков: 9-й гвардейский Одесский истребительно-авиационный полк базировался на гражданском аэродроме города Ростова. 31, 73 гвардейские полки на аэродроме Военведа. Наш, 85-й гвардейский истребительно-авиационный полк на аэродроме «Ростсельмаша», который расположился вплотную к кирпичной стене, огораживающей сам завод. Вдоль этой стены немцы сложили рядами, вернее штабелями, около пяти тысяч авиационных бомб разного размера и веса, которые бросили при отступлении. Если бы немцы совершили удачный налет на наш аэродром, и одна из их бомб попала в этот штабель, то от завода и нашего полка остались бы рожки да ножки. Бомбы начали бы разлетаться в разные стороны, детонируя и сметая все вокруг в радиусе примерно километра. Немцы, налетая, пробовали поразить штабель, но им не везло — не было ни одного прямого попадания. Уж не знаю, то ли наши были настолько истощены и отупели, то ли сказывался фронтовой фатализм, которому поддавались многие, устав играть в прятки со смертью, но штабеля бомб никто не убирал. По всему аэродрому, кроме того, валялись мины и снаряды, стояло несколько неисправных «Мессершмиттов», которые мы позже отправили куда-то на платформах. Впрочем, мы имели шанс взлететь на воздух и без участия немецкой авиации. По штабелям немецких бомб лазил подвижным колобком наш начальник штаба майор Соин, в глазах которого светилось нездоровое возбуждение. «Эх, подорвать бы их», — мечтал вслух Соин, который не летал на боевые задания и потому вместе с весенним авитаминозом явно испытывал недостачу острых ощущений. «Вот бы грохот был большой», — продолжал мечтать он. В конце концов, наши приспособили эти бомбы и сбрасывали их на немцев.
Как я уже упоминал, нашей дивизией командовал генерал-майор Сиднев, человек лет тридцати пяти, спокойный по характеру и хорошо воспитанный, отличный летчик, принимавший у меня в 1935-ом году, в Киеве, экзамены по полетам вслепую и оценивший мои навыки на «отлично». К сожалению Сиднев очень сильно заикался, и на этой почве у нас с ним произошел такой конфуз: докладывая ему впервые, я немного переволновался, и дало себя знать последствие детского испуга в горящем сарае — легкое заикание. Рапортуя, я слегка запнулся на своей фамилии, и у меня вышло: «Замполит полка П-П-Панов». И хотя я заикался совсем не так, как Сиднев, который, бедняга, буквально корчился, порой щелкая челюстями, чтобы произнести слово, но он понял это, в силу болезненного восприятия людьми намеков на свои недостатки, как мою попытку его передразнить, и лицо комдива вытянулось. Когда общий разговор закончился, он отозвал меня в сторонку, и сильно заикаясь от обиды, поинтересовался, зачем я его передразниваю. Я честно признался, что сам порой слегка заикаюсь, и он, убедившись, что я говорю правду, уже совсем другим тоном стал интересоваться, как я справляюсь с заиканием. Мы подружились, проникнувшись друг к другу симпатией. Особенно понравилась Сидневу моя рекомендация говорить нараспев. Сиднев был одно время инспектором летной подготовки Киевского Военного Округа, но в бой не летал.
Заместителем Сиднева по политической части был Алексей Дороненков. Это был человек лет тридцати пяти, до войны работавший политкомиссаром на железной дороге — железнодорожник по образованию, педант и чистоплюй, имевший время утюжить обмундирование и по несколько раз в день брить щеки, за что Соин называл его «пасхальный поросенок», любитель всяческих шпилек и подколок, разговаривавший с подчиненными только в ироническом тоне. Дороненков любил цепляться к мелочам и делать на этом себе авторитет, ничего не понимая в летном деле, нередко попадая в глупое положение, что, впрочем, его не смущало. Это был «чистый политработник», не знавший ничего на свете, кроме содержания вульгарно-коммунистических требников, чем и гордился. Как робот он талдычил: «Партия учит, партия требует…», или «Товарищ Сталин в своем приказе требует…». Жил неплохо, аккуратно пережевывая летный паек.
Начальником политотдела был подполковник Зубков, полненький крепыш, сын священника, что скрыл при вступлении в партию, за что его скоро сняли с должности, таки докопавшись до отца, после чего назначили исполняющим обязанности начальника клуба батальона аэродромного обслуживания — подполковника на лейтенантскую должность. Зубков был компанейским парнем, любителем выпить и закусить, прекрасно себя чувствовавшим в лабиринтах новой коммунистической религии с ее святыми и мучениками, пришедшей на смену Православию в России. Конечно же, Зубков сроду не летал, но, по крайней мере, ничего из себя не корчил. По-моему, позже, после многочисленных письменных обращений, он был вновь назначен начальником политотдела другой дивизии.
Начальником штаба дивизии был грамотный и культурный штабной работник полковник Суяков, тщедушный и болезненный на вид, но, очевидно, именно поэтому довольно задиристый и стремящийся к физическим поединкам, в частности, к баловству по пьянке с собутыльниками. Как-то уже в Венгрии, на аэродроме возле города Печ, я чуть не влип из-за него в большие неприятности. Вечером, после совещания, мы, группа старших офицеров, налегли на разноцветные венгерские вина и порядком развеселились. Суяков принялся ко мне задираться. Я несколько раз его предупреждал, что мне шутить уже надоело, но он не отставал. Я взял начальника штаба в охапку и прижал к себе кубанским захватом. Полковник обмяк, выкатил глаза и попросил положить его куда-нибудь на место. Я положил Суякова на его койку, и он не вставал с нее несколько суток. Через несколько дней в наш полк прилетел комдив полковник Иосиф Иванович Гейба и обрушился на меня с обвинениями: из-за своей слоновой силы я вывел из строя начальника штаба дивизии перед самым наступлением. Но мнению Гейбы, мне нужно больше летать, чтобы давать выход бычьей силе, а не ломать ребра командирам и начальникам. Сам Гейба не очень-то любил летать, будучи худым и тщедушным, но поучать был мастер.
Девятым гвардейским Одесским полком командовал знаменитый советский ас Лева Шестаков, о котором я уже упоминал: напористый крепыш с сильным властным характером, питавший ко мне симпатию. У Левы в его «асовском» полку было несколько дважды героев: Ахмед-Хан-Султан — крымский татарин, Алелюхин, Владимир Дмитриевич Лавриненков, Ковачевич — просто герой Советского Союза и другие. Порядки в полку у Левы были строгие. Хотя Лева был всего лишь единожды Герой, но и дважды Герои не начинали обедать, даже сидя за столом, до появления командира полка. Лева заходил в столовую, все вставали и только тогда приступали к еде, для чего Лева говорил: «Товарищи офицеры…» Следует сказать, что умение напустить страху на людей тоже искусство. К сожалению, после освобождения Крыма Лева получил назначение командиром отборного «маршальского» истребительного полка, летчики которого вроде бы не имели права атаковать неудачно. Демонстрируя одному из своих пилотов, боявшемуся подойти к «Юнкерсу», тактику атаки, Лева, над украинским городом Староконстантиновым, сбил немецкий бомбардировщик «Ю-88», но и сам был убит ответным огнем. «Маршальскому» полку на командиров не везло, впрочем, как и девятому гвардейскому. Сергеев, сменивший Шестакова в последнем, был любителем глушить рыбу противотанковыми минами, одна из которых и взорвалась у него над головой, разорвав туловище наполовину. В описываемый период заместителем командира полка по политической части у Шестакова был подполковник Верховец, летчик, летавший на боевые задания, а начальником штаба полка подполковник Никитин.
