— Ты не так его поняла, доченька. Просто дядя очень хотел отомстить Зарипбаю...

Осень в этом году наступила рано, с дождями и ночными заморозками. Многие посевы, так и не дозрев, остались на полях. Нехватка и голод вошли в юрты вместе с октябрьскими холодами.

Проснувшись серым мглистым рассветом, Джумагуль потянулась к кошме, на которой лежала мать. Но матери не было ни на кошме, ни у очага. Джумагуль вскочила, стремглав бросилась на улицу и увидела мать. Санем возвращалась с реки, волоча за собой охапку длинных камышовых стеблей.

В этот день Санем и Джумагуль трудились до заката. К вечеру их шалаш был снаружи в два ряда обложен камышом и готов к встрече с лютыми морозами. Теперь оставалось сделать хоть какие-нибудь запасы продуктов. Но с продуктами было плохо.

С тех пор как Санем поднялась и начала выходить на улицу, соседки перестали приносить еду. Да и чего было требовать от бедняков, когда сами они едва сводили концы с концами. Голод надвигался на аул черной тучей. Вместе с колючей стужей он проникал сквозь щели в шалаши и юрты, холодил сердца, вымораживал тощие крестьянские животы.

Первое время Санем надеялась еще, что, соблюдая обычай, Зарипбай будет изредка навещать свою дочь и оказывать ей хоть самую скромную помощь. Но чем больше проходило голодных, томительных дней, тем меньше надежд у нее оставалось. И все же Санем не пошла к Зарипбаю выпрашивать подачку. Она хорошо знала, с какими унижениями и оскорблениями это связано, и даже сосущая, гложущая боль не могла заставить ее переступить ненавистный порог. Длинными ночами, лежа без сна, Санем отчетливо представляла себе, как стоит она перед Зарипбаем, как, смерив ее презрительным взглядом, он цедит сквозь редкие зубы:

— Какая это еще помощь тебе понадобилась? Я тебе ничего не должен. Ничего... Спрашивай со своих родителей — я им уплатил за тебя сполна. Переплатил даже, хе-хе-хе!..

Нет, к Зарипбаю она не пойдет. Она все вытерпит, все перенесет. А Джумагуль? Что с нею будет? День ото дня девочка выглядит все хуже, исхудала так, что только кожа да кости. Ох, непросто, недешево дается это, пройти сквозь жизнь, не унизившись, не растратив достоинства!..

Ночи напролет, не смыкая глаз, лихорадочно перебирала Санем все возможности спасения от голодной смерти. Эх, была бы она мужчиной! «Где ты, хивинская дорога?» — воскликнула бы тогда и, потуже затянув поясной платок, пошла бы искать работу. Жили ведь тем ее предки — и дед и отец... Только Нияз, старший брат Санем, не пошел по этой трудной, но честной дороге. Он избрал для себя другой путь: продал сестру богатому баю, выменял Санем на звонкую монету и блеющий скот. Что ж, Нияз совершил неплохую сделку — обзавелся хозяйством, женился. Теперь, конечно, Санем ему не нужна... А может быть, она неправа, ошибается? Может быть, в глубине души еще теплятся у него родственные чувства?..

После долгих колебаний, когда, казалось, иного выхода уже не остается, Санем, дождавшись Нияза, поведала ему о своих заботах.

— Да, сестричка, — терпеливо выслушав ее, вздохнул Нияз, — трудная нынче жизнь пошла. Тебе туговато, да и нам нелегко приходится, с хлеба на чай перебиваемся. Кое-как, даст бог, до весны дотянем. Лишний рот, сама понимаешь... а вас двое... Ну и о том подумать надо, позор какой на мои плечи ляжет, что не ужилась сестра с мужем, под отчий кров вернулась... Что скажут люди?..

Результат у этого разговора был лишь один: с той поры Нияз больше не появлялся. Так растаяла еще одна, уже последняя надежда.

Проплакав ночь, Санем наутро решительно заявила дочери:

— Нам неоткуда ждать помощи и сочувствия, Джумагуль. Мы сами должны о себе позаботиться.

Она повязала теплый платок и ушла из дому на весь день.

Ходила Санем по аулу в поисках работы. Она готова была взяться за любое, самое трудное дело. Но кто, кроме Зарипбая, мог в этом ауле нанять себе работника? А к Зарипбаю она не пойдет.

К вечеру Санем вернулась домой уставшая и подавленная. Молча, не поев, не выпив даже чаю, повалилась на постель и всю ночь ворочалась, вздыхала, думала свою нелегкую думу.

Следующий день провела она за околицей: ходила, низко склонив голову, выискивала в заиндевевшей земле какую-нибудь зеленую травинку, которую можно употребить в пищу. Но что отыщешь в степи в эту пору? Все заметено песком и снегом. Даже подорожника не найдешь. А может, потому она ничего не видит, что голод туманом застил ей глаза, тошнотой подкатил к горлу?

Санем охватило отчаянье. Смерть злорадным хохотом трубила ей в уши при каждом порыве колючего ветра, засыпала глаза, жгла и ломала окоченевшие пальцы. Она словно играла с Санем, то взвихривая перед нею снежный водоворот, то хватая за полы прохудившегося халата. Смерть... Напрасно куражилась и устрашающе завывала она — Санем больше не боялась ее. Пусть придет и загасит в душе огонь жизни. Потому что уж лучше смерть, чем такая жизнь!

В короткое мгновение Санем охватила мысленным взором всю свою тяжелую, безрадостную жизнь — замужество без любви, постоянные оскорбления и попреки в доме бая, побои, от которых оставались рубцы не только на теле, рождение дочки... Дочка... родная... Джумагуль... А как же ей придется после смерти матери? Кто вырастит и выведет ее в люди? Кто приласкает и согреет ее в этом холодном, жестоком мире?.. Нет, Санем не может умереть, не имеет она на это право. Нужно бороться, нужно что-то придумать, спастись, спастись...

И снова бессонные ночи, раздумья, отчаянье и безысходность. В кромешной тьме блеснула спасительная мысль — нищенствовать. Да, отбросить гордость — она не прокормит! — подавить бесполезное самолюбие и, протянув руку, пойти по миру...

Санем отчетливо представила себе, как, оборванные и продрогшие, стоят они с Джумагуль у чужого порога, вымаливая милостыню. Какое несчастье, какой позор! Санем с содроганием отогнала от себя это страшное видение.

Но время шло, а милосердный аллах не слал Санем спасения. Когда мысль о нищенствовании вторично пришла к Санем, она уже не показалась ей такой унизительной и невозможной. Вероятно, примириться с нею помогло Санем и то, что теперь по нескольку раз на день у дверей их шалаша останавливались нищие и жалобными голосами выпрашивали подаяние.

Поздним вечером Санем достала две сумы. Продела завязку, примерила сначала себе, затем Джумагуль. Сума висела на девочке словно пустой мешок на морде коня. Санем взглянула на дочь, горестно всплеснула руками и в ожесточении сорвала суму. Она рвала и мяла этот клочок материи, будто желала выместить на нем всю накопившуюся боль, и обиду, и злость. Нервный озноб бил ее, корчил сухие мосластые пальцы, железным обручем сжимал сердце. Наконец, не выдержав этого напряжения, Санем упала лицом на кошму и горько разрыдалась.

— Не плачь, мама, не надо, — утешала ее Джумагуль, так и не понявшая причин этого внезапного припадка.

Санем выпила воды, успокоилась. Лежала тихо, неподвижно...

Утром, когда Джумагуль проснулась, мать сидела у холодного очага и что-то торопливо зашивала.

— Вставай, доченька. У нас сегодня много дел, — погладила Санем спутавшиеся во сне волосы Джумагуль.

— Мы куда-нибудь пойдем? — обрадовалась девочка.

— Пойдем. Далеко пойдем. Отсюда и не увидишь.

— А куда, мама?

Санем внимательно осмотрела суму, дрожащими руками накинула ее на плечо Джумагуль, ровным голосом ответила:

— В народе говорят: после сорока дверей нищий стыда не знает.

За дверью их встретила звонкоголосая метель. Она забиралась под ветхую, всю в заплатах и стежках одежду, колола лицо, выжимала из глаз слезы. Санем и Джумагуль сделали несколько шагов и остановились в нерешительности: куда идти, какая дорога приведет их к счастью? Санем глядела то в одну, то в другую сторону, зная лишь, что в родном ауле у нее язык не повернется просить подаяние. Где же она, щедрая, хлебосольная сторона, и существует ли она вообще под этим хмурым, завьюженным небом?..

Порыв ветра помог сделать выбор. Он толкнул Санем на восток, и женщина безропотно подчинилась. Обхватив одной рукой Джумагуль, зажав в другой длинный посох, которым беспрерывно тыкала перед собой, будто опасалась расставленных капканов, Санем медленно двинулась по бездорожью. Конец ее старого платка развевался на ветру, как флажок огородного чучела.