Возбуждение нарастало с каждой минутой. Многоголосая толпа напирала на выгороженное поле, с нетерпением ждала начала состязаний. Не всякую свадьбу венчало такое захватывающее зрелище. Немногие, подобно Зарипбаю, могли позволить себе роскошь развлечь гостей козлодранием!..

Изредка, оставив ненадолго мать, Джумагуль выходила на улицу, прислушивалась к гулу, топоту, реву бушующей людской стихии. В такие мгновения ею овладевало детское любопытство, ей хотелось хоть мельком, хоть краешком глаза взглянуть на мчащуюся лавину, на ловких, отчаянных всадников, выдирающих друг у друга истерзанный живой комок. Но мысль о матери подавляла все желания, и девочка возвращалась в шалаш.

Теперь ей уже не было так одиноко. Со вчерашнего дня их стали навещать соседки — по двое, по трое и целыми группами. Одни, молча постояв у стены и сострадательно поохав, быстро уходили. Другие, напротив, располагались надолго и часами вели между собой тихие беседы.

— А чтоб у него в глотке вода закипала! — негодовала седая, сморщенная старушка в плюшевом жакете, накинутом на голову. — Избить жену, ребенка сиротой оставить... Негодяй!

— Тут не его вина — всему причиной молодка, будь она трижды проклята! — живо откликнулась круглолицая женщина, до сих пор не проронившая ни слова. — Это она разбила чужую семью!

— Э-э, кумушка, — сокрушенно вздохнула старушка с трясущейся головой. — Чем же виновата эта бедняжка? Человек, имеющий власть, все может сделать. Сами-то вы по доброй воле замуж выходили. О чем уж тут толковать — таков наш удел.

Наблюдая за этими беседами, можно было подумать, что соседки уж очень давно не виделись и теперь, встретившись наконец, решили поведать друг другу обо всем, что пережито и передумано за долгую разлуку. Усевшись на кошме, они не спеша по очереди пили чай из одной кисайки, поглядывали на Санем, вздыхали и снова возвращались к неторопливому, однообразному, как шорох песка, тоскливому, как взгляд верблюда, тихому разговору.

Когда весь чай был выпит, соседки, покряхтев и поохав, поднялись с мест.

— Пусть будет легким ваш шаг, — пожелала подругам самая старшая, и остальные откликнулись:

— Пусть будет легким ваш шаг!

Джумагуль не прислушивалась к разговорам соседок, не вникала в смысл их сокровенных бесед. Временами присутствие посторонних досаждало ей. Но теперь, когда все разошлись, Джумагуль опять охватила гнетущая тоска.

К вечеру состояние Санем ухудшилось. Она металась и тяжело, прерывисто дышала. Увидев склонившуюся над ней Джумагуль, попыталась что-то сказать, но вместо слов из груди ее вырвался хриплый стон.

Девочка испугалась. Выбежала на улицу, крикнула слабо и беспомощно:

— Помогите!.. Сюда!.. Люди!..

И вдруг увидала перед собой всадника.

— Ну, чего раскричалась? — спросил он сердито.

— Дядя?! Это вы? — кинулась к нему Джумагуль, будто с его появлением должны были сразу же кончиться все несчастья и жизнь вернуться в прежнюю спокойную колею.

Санем подняла голову, узнала вошедшего. Лицо ее исказила болезненная, виноватая улыбка, больше похожая на гримасу. Женщина беззвучно зашевелила губами, и Джумагуль скорее догадалась, чем расслышала:

— Нияз...

Гость снял папаху, подошел к Санем, долго смотрел на ее мертвенно-бледное лицо.

Джумагуль разожгла очаг, принесла воды, поставила кумган на огонь.

Нияз хранил молчание. Он сидел, стиснув зубы, хмуро наморщив лоб.

— Что случилось с твоей матерью? — спросил он наконец.

— Отец... отец избил ее и выгнал нас из дому... Вы должны отомстить ему, дядя!

Нияз не ответил. Склонив голову, он тяжело задумался.

Джумагуль наблюдала за ним горящими глазами. Ей казалось, что вот сейчас он придумает и скажет что-то такое, после чего будет наказан и привселюдно посрамлен Зарипбай, а мать, поднявшись с постели, подойдет к Джумагуль и, как обычно, ласково погладит ее по голове. Чего-то напряженно и взволнованно ждала от брата и Санем. Это ожидание читалось в ее взгляде, в неестественном повороте головы, в слабом подрагивании губ.

Нияз отказался от чая. Ничем не выдав своих намерений, он опустился на колено перед Санем, взял ее руку, нащупал пульс. Затем, незаметно подмигнув Джумагуль, вышел на улицу. Племянница последовала за ним.

— Ты уже большая девочка, Джумагуль, — тихо сказал Нияз, удостоверившись, что Санем их не слышит. — Я буду говорить с тобой прямо, как со взрослой.

Джумагуль согласно кивнула, хотя сердце при этих словах похолодело и сжалось, готовое принять страшный удар. И удар последовал.

— Не хочу от тебя скрывать, сама видишь — совсем плоха твоя мать... — Нияз внимательно поглядел на девочку: поняла ли, о чем говорит? Но Джумагуль молчала, и тогда он сказал еще более определенно: — Нет у нас надежды... Твоя мать, моя дорогая сестра Санем уходит от нас. Смерть уже заглядывает ей в глаза.

— Нет-нет, она не умрет! — в ужасе закричала Джумагуль. — Она будет жить!

— Тише! Зачем кричишь? — взял ее за руку Нияз. — Криком делу не поможешь. Ты не бойся, я не оставлю тебя сиротой. Будешь жить у меня в доме. Будешь как дочь родная.

Девочка прижалась к его руке, беззвучно разрыдалась.

— И проклятому баю, отцу твоему, эх, как я ему отомщу!.. Ты хочешь, чтобы я отомстил? За надругательство над матерью, за тебя, за все!

— Да, да, дядя! — сжала маленькие кулачки Джумагуль. — Отомстите ему!

— Положись на меня. Нияз не дурак. Я уже все хорошо продумал... Вот послушай. Мать твоя все равно не выживет. Зачем же тянуть ее муки? Давай положим ей на лицо подушку и тогда...

Джумагуль отстранилась, непонимающе, в испуге уставилась на дядю. Нияз стал горячо и торопливо ее убеждать:

— Мы обвиним Зарипбая, что он до смерти забил твою мать. А за это, понимаешь, получим с него большой выкуп. Скот, пшеница, разная шара-бара. Ты меня понимаешь, дочка? Это будет настоящая, кровная месть!

— Убить маму? — Джумагуль смотрела на дядю широко раскрытыми глазами.

— Она все равно умрет. Мы только облегчим ее муки. Посмотри сама, как ей больно, какие страдания она принимает.

— Уйди! Уйди! — не своим голосом закричала девочка и обеими руками оттолкнула Нияза.

— Я уйду, но запомни — другого способа отомстить Зарипбаю нет, — удержал ее Нияз.

— Зверь! Зверь проклятый! — вырвалась Джумагуль из его цепких рук и убежала в шалаш.

Некоторое время спустя осторожно протиснулась в шалаш сутулая фигура Нияза. Усевшись у очага, он горестно вздыхал, вытирал рукавом халата сухие глаза. Однажды он попытался было приблизиться к Санем, но Джумагуль, поднявшись, преградила ему дорогу. У нее была такая воинственная поза, так выразительно она глядела на него, что Ниязу ничего не оставалось, как вернуться на прежнее место.

— Дурочка, я ведь с добром.

— Не подходите — закричу!

Видя, что толком с ней не договориться, а может быть, и опасаясь шума, — чего не натворит эта глупая девчонка! — Нияз безнадежно махнул рукой и скрылся, даже не попрощавшись.

Три месяца металась Санем между жизнью и смертью. Временами ей становилось лучше, она поднимала голову — и это были для Джумагуль самые радостные дни. Но затем Санем снова впадала в беспамятство, бредила и стонала, и тогда вместе с ней страдала Джумагуль.

Кто знает, чем кончились бы эти страдания для них обеих, если бы не теплота людских сердец, не трогательная забота односельчан. Каждый день на протяжении трех месяцев у постели Санем появлялись соседки — не одна, так другая. Они молча ставили перед ней еду, согревали чай и стирали одежду, наставляли Джумагуль, как ухаживать за больной, давали девочке сотни мудрых советов, часто прямо противоположных.

Несколько раз, как месяц ясный, появлялся Нияз. Он был необычайно ласков и добр и так сердечно беседовал с сестрой, что Джумагуль начинало казаться, будто тот давнишний разговор — только сон, кошмарное видение ночи. Однажды, после очередного посещения Нияза, Джумагуль не выдержала и с детской непосредственностью обо всем поведала матери. Санем выслушала ее внимательно, нежно погладила по голове, сказала успокоительно: