Странный попался ей покупатель. Вместо того чтобы, указав, где сгружать дрова, рассчитаться и уйти, сам залез на арбу и вместе с женщиной принялся за работу. Несколько раз он пытался заговорить с Джумагуль, но та робела, прятала глаза, отвечала односложно и невнятно. Когда дрова были сгружены, мужчина протянул ей деньги:

— Держи. Так и миллионером стать недолго. А?

Уже отъехав на порядочное расстояние, Джумагуль подумала — поблагодарить бы нужно рыжего, хороший человек, недаром шапка, как у большевого! Жаль, имя не спросила. Как в ауле расскажешь?..

Теперь оставалось купить мясо и можно возвращаться. У городских ворот, где людская толпа гудела, как улей, Джумагуль увидела мясную лавку. Подступиться к ней было непросто. К тому же среди покупателей как назло ни одной женщины. Но не ехать же домой с пустыми руками! Волей-неволей пришлось слезть с арбы и протискиваться поближе к прилавку.

Молодой мясник, ловко взмахивая топором, бросал на весы отрубленный кусок, и при этом рот его ни на минуту не закрывался:

— Будет тебе и шурпа, и лагман... Не скупись, Минавар, — тещу заморишь голодом!.. Мозги, говоришь? Свои нужно иметь... Эй, Мамаджан, как здоровье? Давно не видал... На митинг идешь? Иди, иди: накормят словами по самое горло!

Митинг, митинг... Это непонятное слово Джумагуль слышит со всех сторон. То и дело раздается в толпе: «На митинг идешь?», «Когда он там, митинг этот?», «На митинге встретимся». Что-то такое про митинг говорил Джумагуль и рыжий, но она и тогда ничего не поняла.

— Эй, молодка, за мясом пришла или на мясника любоваться? — окликнул Джумагуль словоохотливый продавец. — Подходи! Сколько тебе? Пуд?

Завязав в платок четыре фунта мяса, Джумагуль вернулась к арбе. Все оказалось намного проще, чем она себе представляла: приехала в город, продала дрова, купила мясо. Оттого что все ее страхи, все трудности, казавшиеся непреодолимыми, остались позади, Джумагуль ощутила вдруг прилив необычайной легкости. Будто солнце заглянуло ей в душу. Хотелось смеяться и озорничать, как когда-то на зеленом берегу Еркиндарьи — боже, как давно это было! — хотелось сделать что-то особое, такое, чего прежде она никогда не делала и не решилась бы сделать. Купить на оставшиеся деньги небольшое зеркальце? Запеть на всю площадь любимую песню? Или спросить вот у этой прохожей, что такое митинг?

Арба не двигалась с места. Не зная, на что решиться, Джумагуль веселыми глазами рассматривала толпу. У какого-то мужчины в кургузой тужурке изо рта, будто из печной трубы, валил дым. Смешно! Из корзины, что несла степенная женщина, вырвался с орлиным клекотом растрепанный желтый петух. Женщина испуганно вскрикнула и, вытянув вперед руки, погналась за ним, а петух прыгал на связанных ногах, хлопал крыльями и каждый раз успевал увернуться. Потеха!

— Ты чего тут хохочешь? — заинтересовался, поглядев на Джумагуль, проходивший мимо парень. — На митинг пойдем. Там веселей.

Сказал и ушел. А Джумагуль опять осталась в неведенье — что же это за штука такая, митинг? Посмотреть бы хоть краешком глаза. Вернется в аул, будет чем похвалиться — митинг, понимаешь, видала! Настоящий, с длинным хвостом и двенадцатью верблюжьими горбами. Вот оно как...

Соблазн был велик, и Джумагуль не устояла: повернув арбу, она направилась в ту сторону, куда широким потоком лилась говорливая толпа. Ехать пришлось недолго — один поворот, другой, и неожиданно возникло перед ней клокочущее людское море. Стены домов и заборы служили ему берегами. А посредине, над головами людей, возвышался остров. Шальная волна выбросила на него человека, и он, с перепугу наверно, метался по этому деревянному острову, взмахивал руками и громко кричал на каком-то чужом языке. От резких движений его золотистые волосы падали на лоб, закрывали глаза. Он отбрасывал их назад, а волосы снова разлетались в стороны. Вскоре людская волна подняла на остров еще одного человека. У этого вид был попривычней — сапоги, полосатый халат, цветастая тюбетейка. Теперь они кричали по очереди: сначала золотоволосый, потом, когда замолкал, начинал другой. Этот кричал на знакомом, понятном Джумагуль языке, и, если б стояла она немного поближе, сумела б, конечно, разобрать все, до последнего слова. Но подъехать поближе и смешаться с толпой Джумагуль не решалась: сколько ни вертела она головой, как ни приглядывалась, ни одного женского лица так и не разглядела. Видимо, митинг — это только для мужчин. Женщинам, как и в мечеть, заходить воспрещается — осквернить могут.

И все же Джумагуль не попятилась обратно в узкую улочку, что вывела ее на эту шумную площадь. Она только потуже запахнула халат Туребая, который доходил ей до самых пят, сдвинула пониже на глаза красный платок и осталась на месте. До нее долетали лишь отрывки фраз, отдельные слова.

— ...товарищ Козлов говорит... Крах мирового империализма... Новая власть... Неизбежно... равноправие... потому что женщина такой же человек, как и вы, мужчины...

Стоявший рядом с Джумагуль толстобрюхий бородач крикнул что-то возмущенно. За этим криком расслышать слова с трибуны стало уже совсем невозможно. Забыв на минуту, кто она и где находится, Джумагуль набросилась на толстобрюхого:

— Помолчали б, когда человек говорит! И так ничего не слышно! — Выпалила и с ужасом прикусила язык: да как же это она может?! Мужчине! Но самое невероятное, что все, стоявшие вокруг, поддержали не мужчину, а ее, Джумагуль, — зашикали, закричали на толстобрюхого, и он как-то сник, замолчал. Теперь Джумагуль снова слышала, о чем говорят с трибуны.

— ...калым — позорный обычай... продавать женщину... рабство!.. Это выдумали мужчины... Сами женщины тоже...

На площади стало шумно. Видно, не всем пришлось по душе то, о чем говорили ораторы. Одни улюлюкали, топали ногами, свистели, другие, наоборот, выкрикивали слова одобрения. Море разбушевалось. Над толпой мелькнули сжатые кулаки.

Джумагуль натянула поводья, с силой хлестнула лошадь — скорей, скорей выбраться из этой пучины. Лошадь не сдвинулась с места: на спицах колес, на оглоблях, на деревянном настиле арбы — всюду стояли, сидели, висели люди. Джумагуль испугалась: ведь там, под тряпьем, лежало четыре фунта мяса! Господи, неужели украли? Вот оно горе, о котором предупреждала мать!..

Но мясо оказалось на месте, никто не тронул, и Джумагуль успокоилась.

Мимо нее, теперь уже в обратном направлении, текли улыбающиеся и сердитые лица. Джумагуль поглядывала на них сквозь узкую щель, оставленную для глаз, — усы, усы, сплошные усы. И вдруг — бывает же такое счастье! — лицо без усов! Нет, она не могла ошибиться — это ее давешний покупатель! Чтобы как-то обратить на себя внимание, Джумагуль задвигалась, чуть-чуть приоткрыла лицо. И рыжий заметил.

— О, это ты! Пришла? Вот молодчина! — И, обернувшись к людям, что шагали с ним рядом, заявил громогласно: — Смотрите, товарищи! Это только начало — первая женщина! Скоро за ней последуют тысячи, и забитая рабыня станет полноправным гражданином нового общества!.. Как тебя зовут?

— Джумагуль... — едва слышно прошептала женщина. — Помогите выбраться. Мне нужно домой.

Вместе со своими товарищами рыжий оттеснил толпу, развернул коня в обратную сторону, на прощание крикнул:

— Приезжай еще. Обязательно. Слышишь?

«Значит, женщина такой же человек, как мужчина? — размышляла Джумагуль на обратном пути. — Она тоже может работать и даже иметь свое слово... Ох, только б не сказка это...»

По сумеречной дороге впереди и позади Джумагуль скрипели арбы, шли утомленные городской сутолокой, вдосталь намаявшиеся за день молчаливые дехкане. Лишь где-то вдали звучала монотонная, заунывная песня. Джумагуль прислушалась — о чем эта песня? Не разобрать. Наверно, о женской доле, о девичьих мечтах, которым никогда не суждено сбыться, о темных ночах, когда и смерть еще страшна, и жизнь уже не в радость... Проклятая жизнь — муж, Гульбике, отец... Нет, скоро будет все по-другому, по справедливости, по совести! Но как оно будет, представить себе Джумагуль не могла. Не знала... До этого дня весь мир для нее был ограничен аулом. Сегодня она поняла — мир шире, больше, значительней. Есть города и люди, которых ей не постигнуть, есть заговорные слова, которые тайными тропами ведут человека в другую жизнь, где думы — не только о хлебе, заботы — не только о собственной юрте... Кто откроет Джумагуль секрет этих слов, укажет тайные тропы?.. Айтбай... Хорошо бы встретиться с ним, рассказать обо всем, что видела, раскрыть наболевшую душу. Перед Айтбаем не страшно — не обидит, не оскорбит грубым словом, не унизит насмешкой. С ним легко и свободно. Но отчего, едва послышится за стеной знакомый голос, сердце у Джумагуль бьется сильнее? Отчего она не найдет себе места, если долго не приходит Айтбай?..