— Да ты... что такое говоришь?! — всполошилась Санем. — Разве ж... почему ты решила?

— Так нужно, мама. Так будет лучше... Давай собираться.

Санем всплакнула. Догадка мелькнула в ее сознании. Но допытываться не стала. Много бед выпало на ее долю. Еще одна. Не привыкать... Горестно вздохнув, поднялась, открыла изукрашенный сундук.

— Что ж, дочка, может, ты и права...

В полном молчании женщины собирали свой нехитрый скарб: сняли с кольев одежду, сложили посуду, свернули в тугой узел постель. Чем-то потревоженная, проснулась, подняла истошный крик девочка. Джумагуль взяла ее на руки. Усевшись на кошму, приложила к груди. Девочка замолкла.

Уже несколько минут из-за двери доносился какой-то неясный шорох. Санем закрыла сундук, выглянула на улицу: за дверью стояла Багдагуль. Вид у нее был необычный — жалкий, потерянный, виноватый.

— Чего здесь стоишь? Заходи, — пригласила Санем.

Багдагуль с минуту помялась, опустив голову, вошла в лачугу.

— Пришла к вам спросить...

— Садись, — предложила Джумагуль, подвинувшись на кошме.

Багдагуль села, окинула взглядом комнату, как-то сразу потерявшую жилой вид.

— Плох совсем Туребай. Ослаб, еле дышит...

Санем удрученно покачала головой. Джумагуль молчала.

— Говорят, кормить его нужно получше, иначе не встанет. А чем кормить, когда, знаете сами...

— Дрова лежат на дворе. Отвезти на базар, продать, — будто вовсе и не было недавнего разговора, обид и оскорблений, спокойно сказала Джумагуль.

— Кто же отвезет? — Впервые после ссоры подняла на нее глаза Багдагуль, и в глазах этих была полная безнадежность.

— Я.

— Ты? — удивилась Багдагуль.

— Ох! — только и смогла произнести Санем, ошеломленная этим неожиданным решением дочери.

— Разве ж справиться женщине?..

— Справлюсь.

Всю ночь Джумагуль не сомкнула глаз. Завтра впервые она увидит город. Интересно, какой он? Такой же, как их аул, только побольше, или город — это что-то совсем другое? Когда-то Айша рассказывала девочкам про высокие минареты и ханские дворцы с куполами, соперничающими по красоте с небом, о зинданах — страшных подземных тюрьмах, о ловких канатоходцах, бесстрашно расхаживающих по тонкой нитке, протянутой между звездами. Неужели завтра она это увидит собственными глазами?

Время от времени в розовые мечты Джумагуль вторгался трезвый голос Санем. Обеспокоенная предстоящей поездкой дочери, она не уставала давать ей советы и наставления. И как хранить деньги, вырученные за дрова, чтобы в базарной сутолоке их не украли. И где искать дом учителя Нурутдина, если, не дай бог, придется почему-либо заночевать в городе. И как нужно остерегаться городских шарлатанов, способных заманить и ограбить человека. И о многом другом, чего Джумагуль должна была остерегаться в городе.

На рассвете женщины запрягли коня, аккуратно сложили дрова на арбу, крепко перевязали веревкой, чтобы не рассыпались по дороге. Когда все уже было готово, Джумагуль вошла в кибитку.

Туребай волновался не меньше женщин. Он сбивчиво объяснил, по какой дороге ехать, где поставить арбу, как залучить покупателя. Джумагуль слушала, а самой уже не терпелось стегануть коня и быстрее пуститься в путь, который приведет ее в сказочную страну, именуемую Город.

Прощание было долгим и трогательным, будто не в Чимбай до вечера, а за тридевять земель на многие годы уезжала Джумагуль. Санем по обыкновению тихо всплакнула. Багдагуль заключила подругу в объятия. И только маленькая Тазагуль не могла еще по достоинству оценить все значение происходящего.

Наконец, выслушав все советы и напутственные пожелания, Джумагуль тронулась в путь.

Аул остался позади. Ровная дорога тянется до самого горизонта. В степи, по обе стороны дороги, догорают алые тюльпаны. Свежий весенний ветерок колышет сочное зеленое разнотравье.

Поднявшись на возвышенность, Джумагуль попыталась узнать то место, где встретилась с отцом. Не узнала — тогда, покрытая снегом, степь выглядела совсем по-другому. Огляделась по сторонам. И ладно, зачем вспоминать? Лучше не думать об этом.

Чем дальше отъезжала Джумагуль от аула, тем оживленнее становилась дорога. Одни, закинув за плечи тяжелый мешок или вязанку дров, шли пешком. Другие тряслись на серых осликах, смешно, по-игрушечному переставлявших тонкие ноги. Обгоняли всадники, гордо восседавшие на породистых жеребцах. Тащились по дороге скрипучие арбы. И все это шло, двигалось, ехало в сторону города. «Где ж они все там поместятся?» — думала Джумагуль и не находила ответа.

Под колесами зашуршал песок. Лошадь, напряглась, протащила арбу еще несколько метров, стала. Пришлось спрыгнуть на землю, налечь плечом на оглоблю.

Перевалив через высокий крутой гребень, Джумагуль поглядела вперед и в первый момент удивилась: вязанка дров в два и три обхвата двигалась по дороге сама. Только подъехав поближе, Джумагуль различила под ветками саксаула худые ноги в рваных штанах. Согнулась, из любопытства глянула под вязанку. Дровосек оказался дряхлым, морщинистым стариком. Его белая борода чуть не касалась земли. По лицу катил пот.

— Отец, положите дрова на арбу. Довезу, — предложила Джумагуль, проникшись к старику острой жалостью. Но старик отказался:

— Чтоб расплатиться с тобой, не хватит тех денег, что выручу за дрова. Зачем мне тогда в город!

Город возник неожиданно. Сначала появились железные, черепичные, глиняные крыши, затем приземистые дома, тесно прижавшиеся друг к другу. В ауле иначе — каждый дом стоит особняком, окруженный деревьями или высоким кустарником. Здесь же, не спускаясь на землю, можно по крышам пройти из одного конца в другой. Кошкам это, наверно, очень удобно. А людям?

Ни высоких минаретов, ни роскошных дворцов и храмов, ни разгуливающих в поднебесье канатоходцев Джумагуль не увидела. И это разочаровало ее. Впрочем, долго раздумывать не пришлось. Чем ближе подъезжала арба к городу, тем тесней становилось вокруг. Наконец, миновав шаткий мостик, Джумагуль въехала в узкую кривую улочку и сразу оказалась в шумном людском муравейнике. Мужчины в халатах и странного покроя коротких куртках, женщины в ярких бархатных тужурках сновали взад и вперед. От коловращения, шума и гвалта у Джумагуль закружилась голова. Опасаясь нарваться на какого-нибудь городского шарлатана, которым, как дьяволом, пугала ее мать, Джумагуль не решалась спросить, где находится дровяной базар. Двигалась вслед за арбами, груженными саксаулом и гребенщиком, не сомневаясь, что раньше или позже они приведут ее к месту торга.

У скорняжной лавки, где над дверью вывешен лисий хвост, пришлось остановиться: катившая впереди арба застряла. Узкая улочка не позволяла ни объехать эту арбу, ни повернуть назад. Оставалось ждать. За спиной Джумагуль уже выстроилась длинная череда повозок, телег, арб и возов, неслись понукания нетерпеливых возниц, кто-то уже спорил и ругался, толпа зевак обступила застрявшую арбу.

— Эй, красавица, почем дрова продаешь? — услышала вдруг Джумагуль. Перед ней стоял рыжий, гладко выбритый, безусый мужчина в остроконечной суконной шапке. Джумагуль насторожилась, недоверчиво, исподлобья оглядела покупателя: шарлатан, бродяга? Она уже было отвернулась в сторону, твердо решив не вступать в переговоры с этой подозрительной личностью, но неожиданно вспомнила: такую же точно остроконечную шапку носил Айтбай-большевой. Авторитет Айтбая был непререкаем. А раз у этого рыжего такая же шапка, выходит, говорить с ним можно без всякого риска.

Заждавшись ответа, мужчина, усмехнувшись, спросил:

— Ты что, глухая?.. Или дрова у тебя на особого покупателя?

Он говорил с каким-то незнакомым акцентом, и это опять заставило Джумагуль вспомнить предостережения матери. Но в конце концов, собравшись с духом, она решилась и назвала цену, ту, с которой Туребай советовал ей начинать торг. К великому изумлению Джумагуль, рыжий не стал торговаться:

— Быть по-твоему. Езжай за мной.

К этому времени общими усилиями возниц и любопытствующих застрявшая арба была сдвинута с места. Джумагуль тронула коня и по лабиринту узких улиц последовала за маячившей впереди остроконечной шапкой. «Можно бы запросить побольше. Продешевила», — подумала она с сожалением.