Однако объяснить, что у них еще будет, Бибигуль не успела.

— Идите. Бай-ага вас зовет, — сообщила пожилая прислуга, просунув голову в дверь.

— Чего еще этому мерину нужно?.. Ты полежи. Я сейчас. — Бибигуль озлобленно пнула ногой разгуливавшую по юрте кошку, вышла.

«Человек всегда недоволен, — размышляла Джумагуль, пока подруга отсутствовала. — Никто не бьет ее, как меня, живет в достатке и покое, беды не знает. А тоже ведь — жалуется... Должно быть, всегда так бывает: каждому своя ноша тяжелой кажется. Но интересно, что сказал бы осел, когда б навьючили на него верблюжью поклажу?!

Вернулась Бибигуль еще более раздраженной:

— Дармоеды! Делать нечего — ездят друг к другу в гости. А жена — рабыня бессловесная! Только и знаешь, что наполнять их бездонные брюха! Чтоб они лопнули!

— Ты чем это так недовольна? — с трудом улыбнулась Джумагуль, узнав своенравную, строптивую натуру подруги.

— Гости... Этот еще, усатый, пожаловал.

— Таджим?

— И он тоже... Барана режут. Теперь возись тут до самого вечера!

При упоминании имени Таджима сердце у Джумагуль болезненно сжалось. Всегда он как туча на ее пути — зловещая, роковая. Хотела, как в былые годы, поделиться с Бибигуль. своими страхами, но в последний момент сдержалась: сколько времени прошло, может, и подруга уже не та, что была когда-то. Прежде точно два яблока на одной ветке, нынче — байская жена Бибигуль — не ровня! Так ничего и не сказала.

Вскоре со двора занесли освежеванную баранью тушу, и сразу в юрте стало шумно, жарко, будто тесно даже. Рубили мясо, опаливали голову барана, в огромном котле жарился лук. Лишь время от времени, суетясь между тандыром, жаровней и очагом, Бибигуль успевала подойти к Джумагуль, угостить свежей лепешкой, ободряюще улыбнуться.

Уже стемнело, когда, выложив на блюдо ароматный бешбармак, Бибигуль отправилась в комнату, где Дуйсенбай принимал гостей. Еще из-за двери расслышала энергичный голос Таджима:

— ...Обнаглели за последнее время эти босяки! Наслышались разных разговоров и поперли, будто стадо при пожаре.

— Ничего, скоро присмиреют, — откликнулся спокойный, самоуверенный голос, в котором Бибигуль узнала Зарипбая. — Развалят хозяйство, передерутся между собой — сами прибегут к нам с поклоном... Говоришь, стадо... Стадо они и есть, и без пастуха, чтоб держал их во как, не обойдутся, пропадут...

— Ох, пустой надеждой тешишь себя, Зарипджан. Было бы стадо, а пастух найдется. Смотрю, мои бедняки ну просто султанами ходят. Каждый сам себе хан. Айтбай-большевой их мутит, сказками головы морочит, — проскрипел знакомый бас мужа.

Бибигуль замерла, любопытствуя, чем кончится этот разговор.

— Чем потерять сотню голов, лучше одну отрубить, — снова послышался голос Таджима.

В коридоре за спиной Бибигуль скрипнула половица. Женщина вздрогнула, торопливо открыла дверь. Разговор в комнате тотчас прекратился.

Пока Бибигуль расставляла на дастархане принесенные угощения, мужчины перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами. Подложив под бок целую гору подушек, Таджим миролюбиво перебирал в руках коричневые костяшки четок. Во взгляде его, устремленном на женщину, играли искорки вожделения.

Бибигуль вышла, плотно прикрыла за собой дверь, притаилась, ожидая продолжения разговора. Но теперь слышался только скрипучий голос мужа:

— На, держи... Грызи уши этого барана, как уши наших врагов... Ешь, Зарипджан! Выковыривай мозги у своих врагов, как я из этой бараньей головы...

Кто эти враги, у которых нужно грызть уши, выковыривать мозги, Бибигуль не знала. Разговор потерял для нее всякий интерес. Она вышла во двор, где маячила одинокая фигура Турумбета, направилась к хозяйственной юрте.

Поднявшись с постели, Джумагуль встретила подругу на пороге.

— Чего это он здесь ходит? — спросила она обеспокоенно.

— Ты об этом, о своем возлюбленном? — В словах Бибигуль сквозила ирония. — Он всегда здесь караулит, когда в доме гости. Такого порядка не было у наших дедов и прадедов.

— Наверное, секреты, — предположила Джумагуль.

— Наверно. Не знаю. Не понимаю я их разговоров... А твоего мне иногда просто жалко. Ей-богу! Выбросят на мороз, ходит, ходит...

— А в дом не зовут?

— Ты за него не волнуйся! Как понесу обед, он обязательно повод найдет — и туда. Пока всего не доест, за уши не оттянешь... Ну, теперь, кажется, и самим поесть можно. Садись, — предложила подруге Бибигуль.

Они ели неторопливо, разглядывая друг друга, вспоминая то смешные, то трогательные истории своего детства. В памяти всплывали давно забытые имена, картины родного аула. И хотя он был совсем рядом, в нескольких часах езды, им казалось, что теперь до него уже никак не дойти, как и не вернуться в прошлое. Воспоминания навевали легкую грусть, настраивали на особый лад.

— Не пойду я сегодня туда. Посплю здесь, с тобой. Ладно? — решила вдруг Бибигуль и, не дожидаясь ответа, растянулась на кошме. — Ложись.

Джумагуль загасила коптилку, легла рядом с подругой. В тишине они слышали, как скрипит снег под тяжелыми шагами Турумбета, как бьет копытом застоявшийся конь. Временами из дома доносился дружный мужской хохот.

— Вот ты, наверное, думаешь — счастливая Бибигуль! Да? — подложив руку под голову, уставившись в темный свод юрты, доверительно промолвила жена Дуйсенбая. — Признаюсь я тебе откровенно: нет на свете человека, чтоб несчастнее меня! Не хозяйка я в этом доме — раба бессловесная. За каждым шагом следят, во всем подозревают... А старшая жена? Живьем бы съела меня, да зубы повыпадали!.. Про старика своего и говорить стыдно, а тоже ведь — хорохорится, пыжится, как индюк, перед людьми выставляется! Ему не жену — няньку при себе держать нужно... Эх, не о таком я мечтала, подружка! Все не так у меня получилось!..

— Что ж поделаешь? Выходит, судьба у нас с тобой такая, — прозвучал в темноте слабый голос Джумагуль.

— Скучно мне, подружка, тошно жить на свете! Улетела б я отсюда... да крыльев бог не дал... Запела б, да язык проглотила!..

— Хороший у тебя голос. До сих пор песни твои помню.

— А я уже забыла...

Женщины замолчали. Должно быть, каждая думала о своем, о прожитом.

— Спишь? — спросила через некоторое время Бибигуль и, услышав ответ, горячо зашептала: — Есть тут один джигит — Абди. Знаешь? Сильный такой, большой, дерзкий!..

— Уж очень неласковый этот Абди. Доброты человеческой ему не хватает.

Бибигуль будто кто подбросил. Села на постель, стукнула кулаком по подушке:

— А мне нежности от мужчины не нужно — у самой вдосталь! Пусть будет такой, чтоб как кремень! Без жалостливости бабьей. Грубый, мужественный!

— Грубость — не мужество, — подумав, возразила Джумагуль. — Она — чтоб прикрыть пустоту. Потому что если нет в человеке доброты и любви к людям — пустой он, как... как мой Турумбет!

— Неправда! Женщины всегда любили сильных! И властвовать будут они!

— Не знаю... Только, думаю, властвовать должны бы иные... Как Айтбай — чуткие к людям, справедливые, добрые... А доброта — не слабость. Зря это ты...

— И она про Айтбая! — всплеснула руками Бибигуль. — Только о нем и слышишь: одни ругают, другие взахлеб превозносят. Уж не влюбилась ли ты в него?

— Оставь, подружка!.. Помнишь, тетушка Айша говорила: не будь таким сладким, чтоб проглотили, и таким горьким, чтоб плевались...

Сон застилал глаза, пронзительно звенел в ушах, налил тело чугунной тяжестью. Сквозь дрему Джумагуль еще слышала, как, сидя на постели, Бибигуль рассуждала:

— Что ни говори, а все же должна наступить перемена в нашей жизни. Со всех сторон об этом толкуют. У меня тоже верная примета была — правое веко дергалось. Опять же сны — будто крылья у меня выросли, и летаю я, летаю... С тобой случалось такое?

Джумагуль не ответила.

— Спит... Жалко. Поговорить хотелось...

На рассвете Дуйсенбай вышел во двор проводить гостей. Было холодно — мужчины ежились, растирали руками лицо, притоптывали.