— Бери, твой! — указал он на высокого коня. — Доволен?

— Сяду — скажу.

Турумбет вскочил в седло. Оттого ли, что очень тяжелым оказался всадник, или оттого, что просто это был чужой человек, конь встал на дыбы. Несколькими ударами хлыста Турумбет усмирил его и заставил сдвинуться с места. Но все равно норовистый конь то вдруг пускался вскачь, то неожиданно останавливался как вкопанный. Хороший, резвый, горячий конь. Такой унесет от любой беды.

— Это чей? — спросил Турумбет, похлопав коня по шее.

— Твой.

— Сейчас мой, а раньше?

— Какое тебе до этого дело?

— И то правда, — согласился Турумбет. — Чистокровный?

— Не сомневайся... Разверни сверток. За седлом.

В длинном свертке оказалась новенькая пятизарядная винтовка. Турумбет вскинул ее к плечу, прицелился.

— Ну как? — самодовольно сощурился Дуйсенбай, будто преподносил ребенку невинную игрушку.

— Настоящая вещь, — авторитетно заявил Турумбет, но тут же сознался: — Как стрелять из нее, не знаю.

— Научат, — успокоил его Дуйсенбай и произнес наставительно: — Как стрелять — дело не хитрое. Главное — знать в кого! Выслушай, сын мой, добрый совет: будь к врагу беспощаден! Если заметишь, что один из товарищей твоих предатель и может причинить тебе вред, стреляй в него, не раздумывая. Потому что враг, который перед тобой, не так опасен, как тот, сзади... Ну, погоняй коня.

Они вброд пересекли канал, по бездорожью направились на запад. Дуйсенбай все время подхлестывал коня, торопился. Ехали молча.

На переправе Саманбай их встретило несколько всадников. О чем-то спросив Дуйсенбая и получив ответ, пропустили в лесную чащу. Сквозь густые заросли турангиля Турумбет еще издали заметил неяркий костер, вокруг которого копошилось множество человеческих теней. Потянуло запахом жирного супа.

— Стой! — окликнула темная фигура, внезапно возникшая перед ними на узкой тропе.

Дуйсенбай наклонился с седла, что-то шепнул.

— Спешивайтесь! — приказал дозорный.

Дальше они шли пешком. Появлялись и снова исчезали во тьме какие-то смутные тени с пятнами вместо лиц. Неожиданно начинали шевелиться кусты. То тут, то там звучали сдавленные голоса.

Турумбет вертел головой во все стороны, еще не разобравшись в том, что здесь происходит. Дуйсенбай подошел к плотному кольцу джигитов, расположившихся вокруг костра. Навстречу ему поднялся высокий мужчина с длинными вислыми усами. Турумбет как-то встречался с ним у Дуйсенбая, но имени припомнить не мог.

— Опаздываете, — сурово посмотрел усатый сначала на Дуйсенбая, потом на Турумбета, выглядывавшего у того из-за спины.

— Старались по силе возможности, — кротко объяснил Дуйсенбай.

Усатый и Дуйсенбай втиснулись в плотное кольцо тел. Турумбету указали рукой в сторону, где небольшими группками расположились джигиты в одежде победней и с манерами попроще. Джигиты усадили его на попону, забросали вопросами: и откуда он такой, из какого рода, и много ли у него детей, и хорошо ли припрятал жену. Под общий смех кто-то спрашивал, на кого он бросил свое стадо и куда в последний раз отправил караван со шкурками каракуля. Еще не освоившийся с новой обстановкой, Турумбет отмалчивался, да от него, собственно, и не требовали ответов. Просто всем было весело и привольно, хотелось посмеяться, услышать соленую шутку. Правда, будь Турумбет повнимательней, он, вероятно, заметил бы, что смех у джигитов какой-то неестественный, нервный, что у изможденного соседа его смеется почему-то только рот, а глаза остаются серьезными, сосредоточенными и будто даже немного испуганными. Но Турумбет ничего не заметил. «Выходит, не так это страшно, как мне казалось, — пронеслось у него в голове. — Спасибо Дуйсенбаю, не обошел меня своей милостью. А то остался бы в стороне, как сноп при дороге... Ну, теперь при дележке я вырву свое, не упущу! Будет тебе, брат Турумбет, и почет, и богатство! А там, глядишь, и вторую жену можно в дом привести. Вот только что делать с этой, с Джумагуль?..»

Перед джигитами, на каждые пять человек, поставили большие чашки с супом и подносы с кусками жирного мяса. Чьи-то руки из-за спины бросили на расстеленные платки свежие румяные лепешки. И джигиты без особых церемоний, без важничанья и взаимных приглашений, набросились на еду.

Турумбет старался не меньше других: уж если привалило такое счастье стать нукером, значит, нужно оправдать эту высокую честь. Вскоре, однако, он почувствовал, что возможности его не безграничны и в брюхо, как в мешок, всего не затолкаешь. «Подлый петух! — с досадой пожирал он уже только глазами лежавшее перед ним мясо. — И дернула же меня нелегкая зарезать птицу! Ходила б себе на свободе, нагуливала жир. Так нет же!..»

— Эй, джигит, зачем важничаешь? — повернулся к Турумбету сосед, ловко расправлявшийся с огромной мозговой костью.

— Наелся, — с сожалением признался Турумбет.

— Будешь так есть, любой ребенок одолеет!

Турумбет оглядел жующих, чавкающих, сытно отрыгивающих джигитов, самодовольно усмехнулся: ну, пожалуй, с такими, как эти, он еще справится.

Когда подносы и чашки были опустошены и убраны, откуда-то из-за деревьев появился старик с седой бородой, в высокой белой чалме.

— Это кто? — толкнул Турумбет своего соседа.

— Чудак, это ж ахун — наш главный духовный наставник.

Ахун вышел на небольшую полянку, обвел взглядом разношерстное воинство. Джигиты встали, раскрыли ладони, с любопытством разглядывали именитого чалмоносца.

— Благословляю вас, воины ислама! — произнес ахун неожиданно высоким голосом. — Пусть вера и сила наша властвуют на земле до скончания века! Будьте счастливы, джигиты! Да поможет вам аллах в священной битве с гяурами, отступниками, смутьянами! Аминь!

Нестройный хор мужских голосов повторил: «Аминь», и тотчас раздалась команда: «Стройся!»

Турумбет не очень ясно представлял себе, как это он должен строиться, но, поглядев по сторонам, сообразил. Усатый прошел вдоль неровного строя, пересчитал джигитов, громко спросил:

— Все умеют стрелять?

Никто не ответил. Турумбет тоже.

— Дорогой Таджим, доверяем тебе наших храбрых джигитов — верных защитников ислама! — дрогнувшим голосом пропел ахун, обращаясь к усатому предводителю новобранцев. — Береги их, заботься, как о родных сыновьях!

— Клянусь вам, отец! — бодро откликнулся Таджим. — Ну, джигиты мои, в путь! К восходу доедем до Бабай-тугая, ночью переправимся через Амударью. По коням!

Нукеры оседлали коней, гуськом двинулись за Таджимом. Когда последний всадник скрылся в темной лесной чаще, ахун благочестиво огладил лицо и белую бороду, сказал Дуйсенбаю:

— Аллах милостив и милосерден. Кажется, все устроилось хорошо.

— Благодаря вашим молитвам, отец.

— Да, кто идет против ислама и наших святых обычаев, будет развеян в прах!

— Аминь! — словно эхо, откликнулся Дуйсенбай.

14

С тех пор как исчез Турумбет, прошел месяц. В первые дни Джумагуль терпеливо ждала и молчала, потом, беспокоясь все больше, спросила старуху:

— Не знаю, что и подумать. Уехал?.. Надолго?.. Когда его ждать?

У Гульбике всегда был готов один ответ:

— С твоим приходом мой сын совсем отбился от дома.

Джумагуль не поверила:

— Значит, ушел совсем?

— Ну, не совсем — на время, — замялась старуха. — Если будешь держать язык за зубами, скажу тебе правду.

— Что ж, чужая я в этом доме?

— Значит, так? Никому?.. Тогда слушай. Для тебя, конечно, женитьба — праздник, а сыну — ярмо на шею: корми, пои, одевай... Думаешь, просто? Вот и решил он, значит: уйду, мол, на тот берег, подработаю кое-что. Даст бог, справит одежду и себе, и тебе, и мне, может, какую тряпку привезет. Но если кто спросит тебя, не говори про это. Скажи, ушел на рассвете, к вечеру вернется. Поняла?

Нет, Джумагуль не поняла, почему нужно таить от людей, что муж ушел на заработки. Что ж здесь зазорного? Отчего скрывать? Но это было не единственное, чего она не понимала в жизни. Так нужно, так положено и заведено, подчинись и не допытывайся — этому учили ее с детства, и она уже свыклась с тем, что не все ей дано понять и постигнуть своим коротким женским умом. Правда, такое объяснение — «Ушел на рассвете, к вечеру вернется» — казалось ей ложью слишком наивной, но возражать Гульбике она не стала.