На следующий день с горлянкой на плече Багдагуль отправилась к каналу с твердым намерением дождаться Джумагуль и поговорить с ней откровенно.

Джумагуль появилась под вечер.

13

После разговора с Дуйсенбаем Турумбет задумался. Белый конь, богатство, вершина славы — все это, конечно, ему нравилось. В блестящей перспективе, нарисованной Дуйсенбаем, Турумбета смущало только одно — что ехать придется не на шумный той, а с кем-то воевать и драться. Где есть винтовка, будет и смерть. А умирать Турумбету совсем не хотелось. Даже за святое дело, о котором так красочно говорил Дуйсенбай. Вон в прошлом году, рассказывали люди, столкнулось под Чимбаем воинство аллаха с Красной Армией. Сколько людей полегло — не счесть. Выходит, и его, Турумбета, ждет такая участь?.. Новоиспеченный нукер живо вообразил, как пуля пронзает его душу — интересно, где находится у него эта душа? — как падает он на горячий песок и смерть, почему-то всегда представлявшаяся ему в обличье Мамбет-муллы, хватает его за горло. Турумбет загрустил и начал было подумывать, как бы увернуться от славы и почета, которые ждут его на ратных полях.

Но шли дни, а Дуйсенбай не торопил Турумбета. Миновала зима, наступили первые весенние дни — все оставалось по-прежнему. Турумбет взбодрился, снова ходил с поднятой головой, как и подобает храброму воину, настоящему нукеру — защитнику ислама. Временами он даже решался теперь напомнить баю об их давнишнем разговоре, однако Дуйсенбай неизменно отвечал одно и то же:

— Жди. Придет час, аллах призовет тебя под свои знамена.

И аллах не забыл Турумбета. Гонцом от всевышнего явился лихой наездник в мохнатой папахе. Темной ночью он проскакал по аулу, растормошил Дуйсенбая, шепнул таинственно:

— Я от Таджима. Завтра после полуночи будет ждать вас с нукером в назначенном месте, — и, не дождавшись ответа, растворился во тьме.

Дуйсенбай долго еще вслушивался в удаляющийся цокот. Потом ему показалось, будто рождается этот цокот где-то внутри. Сердце колотилось и ныло. «Э-э, несчастье на мою голову! — до утра ворочался Дуйсенбай. — А вдруг мой нукер в последний момент передумает? Что тогда сделает со мной этот головорез Таджим?» Затем одолели другие страхи: «Хорошо, если этот гонец от Таджима. А вдруг, о чем-то прослышав, подослал ко мне своего человека Шайдаков? Не снести мне тогда головы! О аллах, за что мне такое испытание?!»

Однако днем страхи Дуйсенбая понемногу рассеялись. Он велел нарвать в саду первый, только созревший урюк и, поставив поднос с сочными бледно-розовыми плодами посреди юрты, стал дожидаться Турумбета.

Тот явился, как обычно в полдень. Бай усадил его на кошму, сделал широкий жест:

— Ешь, не обижай хозяина!

Турумбет не заставил себя упрашивать. Он поглощал плоды с такой расторопностью, какую Дуйсенбаю приходилось наблюдать только у голодных собак. Когда поднос был уже наполовину опустошен, хозяин решил перейти к делу. Многозначительно покашляв, он произнес с торжественной таинственностью:

— Время, о котором ты спрашивал, пришло!.. Сегодня в полночь... встретимся у священного дерева... — И, заметив, как побледнел Турумбет, чуть не подавившись урюком, поспешно добавил: — Лев не возвращается по следу, джигит не отказывается от своих слов.

Сочный, ароматный урюк потерял для Турумбета всякий вкус. Сплюнув косточку, он уставился на Дуйсенбая немигающими, бессмысленными глазами. Значит, вот оно, пришло, настигло... Турумбет видел, как открывается и закрывается рот Дуйсенбая, но смысл слов до него не доходил. Внутри что-то похолодело и задрожало, ладони стали липкими от пота.

Домой Турумбет возвратился тихий, растерянный. Не сказав ни слова, растянулся на кошме, лежал, закинув руки за голову. Покорный судьбе и Дуйсенбаю, он не задумывался уже над тем, чтобы как-то улизнуть, уйти от предначертанного ему будущего — чему быть, того не миновать. Турумбету было просто очень, до слез жалко себя, еще такого молодого, совсем не пожившего на этом свете. Он представил себе, как, узнав о его гибели, будет убиваться мать, как заломит сухие старческие руки и заголосит на весь аул. Он с состраданием поглядел на Джумагуль — бедняга, не догадывается даже, что ее, наверное, ждет горькая вдовья участь. А ведь совсем еще девочка... худенькая, слабая... Вообще, если подумать, неплохая ему жена досталась. Вот только не судьба, значит, прожить с ней до старости... Что это мать вчера говорила, будто сын у него скоро будет? Неужели правда, сын?.. Бедный парень, сирота несчастный!.. Кто с нем позаботится, приласкает, в люди выведет?..

В груди у Турумбета что-то размякло, разлилось щемящей тоской. Он мысленно прощался с этими прокопченными, родными стенами. Сколько дней провел он в созерцании вот этой дыры в куполе юрты! Прежде он думал как-нибудь собраться и заделать ее — теперь поздно. Теперь уже поздно, все поздно...

Грустные размышления Турумбета прервал грохот свалившегося таза.

— Что случилось, мама? — обеспокоенно приподнялся Турумбет. — Не ушиблась?

Такой трогательной заботы со стороны Турумбета Гульбике никогда не видала, и это не на шутку ее озадачило: заболел, что ли, или сглазили?

Странное поведение Турумбета не ускользнуло и от внимательного взгляда Джумагуль. А когда, прикрыв ладонью глаза, он попросил слабым голосом зарезать и сварить единственного петуха, который выкармливался ради какого-либо торжественного случая, обе женщины убедились окончательно, что с Турумбетом произошло или должно произойти что-то очень необычное. Видя терзания мужа, Джумагуль уже несколько раз порывалась спросить у него, что произошло, чем он так растревожен. Однажды у нее с языка уже чуть было не сорвалось: «Милый, расскажи, что мучает тебя? Я ведь все вижу...» Но вовремя прикусила язык, так ни о чем не спросила: разве может жена задавать мужу такие вопросы! Захочет — расскажет сам, а нет — молчи.

Ласковый, сочувственный взгляд жены окончательно разжалобил Турумбета. Мелькнула мысль поведать ей свою страшную тайну, сказать, что, может быть, сегодня она видит его в последний раз, попрощаться... Но, собравшись с силами, Турумбет отогнал эту позорную для мужчины, унизительную мысль. Он уйдет, ничего не сказав, не прощаясь, молчаливый и гордый, как подобает истинному джигиту.

Это был самый тихий, самый мирный вечер в семье Турумбета. Усевшись вокруг дастархана, домочадцы не торопясь смаковали бульон, обгладывали вкусные хрусткие косточки, обжигаясь, отправляли в рот разбухшие галушки. Никто не разговаривал, не задавал вопросов и, против обыкновения, не попрекал Джумагуль. Все было полно торжественности и благодати.

Наевшись до отвала, Гульбике свалилась на кошму, уснула. Джумагуль прибрала посуду и, достав веретено, уселась на свое обычное место в дальнем углу юрты. Турумбет вышел на улицу.

Ночь была темная, безлунная. Только кое-где сквозь откинутые циновки юрт пробивался тусклый колышущийся свет. Порывы ветра, незаметно подкравшись, набрасывались на кроны деревьев, и те, отбиваясь, возмущенно роптали, шелестели устрашающе глухо. В разных концах аула лениво выли собаки.

Турумбет стоял, вглядываясь в кромешную тьму, прислушиваясь к каждому шороху. «Да, — решил он наконец, — такая ночь не к добру. Недаром все звезды попрятались... Воля всевышнего...»

Когда он вернулся в юрту, Джумагуль уже спала. Так, во всяком случае, ему показалось. Турумбет присел к тлеющему очагу и снова погрузился в грустные размышления. Он не видал, как из-под опущенных ресниц следит за ним теплый, сострадательный взгляд. Джумагуль не выдала себя и тогда, когда, смахнув оцепенение, Турумбет поднялся, надел халат и папаху, окинул юрту каким-то странным, отрешенным взглядом и, в нерешительности потоптавшись у порога, вышел. Еще какое-то время она слышала его удаляющиеся шаги, потом только шепот потревоженных ветром листьев...

В назначенный час Турумбет был у священного дерева. Дуйсенбай уже ждал его.