Джумагуль кивнула, давая понять старухе, что ее наставление усвоено.

— А еще я тебе расскажу... — никак не могла угомониться Анар-аналык. — Ты должна знать, как держать себя в доме мужа, как относиться к его братьям и сестрам.

— У моего мужа нет братьев, — робко попыталась возразить Джумагуль.

— Это не имеет значения. Все равно ты должна знать...

К счастью в это время с улицы громко позвали:

— Бейкеш!^[3]

— Меня зовут, — ухватилась Джумагуль за эту последнюю возможность вырваться из плена тетушки Анар-аналык.

— Ничего. Подождут.

В юрту вошла женщина, посланная за Джумагуль. Отвесив низкий поклон Анар-аналык и осведомившись о ее здоровье, она сообщила, что невеста должна готовиться в путь.

— Ладно, иди, — согласилась старуха, явно недовольная таким оборотом дела. — Скажи там своему жениху, пусть один поклон мне отвесит. Не забудь!..

После этого Анар-аналык облегченно вздохнула, опустила всклокоченную голову на подушку и умиротворенно закрыла глаза.

Джумагуль вышла на улицу, под темное чистое небо, на свежий ветер и тоже вздохнула облегченно. Еще одна ступенька к счастью была позади.

Через несколько часов, в глухую ночь Джумагуль тряслась на крупе низкорослой лошади. Перед самым лицом ее, заслоняя дорогу, колыхалась широкая спина джигита, который сопровождал Турумбета. Но зато над собой в черной бездне она видела целые россыпи звезд. Они подмигивали и кружились над ее головой, падали и рождались заново.

6

Отьезд Джумагуль никак не сказался на жизни аула. Уже через несколько дней односельчане потеряли всякий интерес к этой новости и больше не вспоминали о черноокой девушке, которая прожила здесь четыре нелегких года. Впрочем, кое-кто еще помнил о ней, втайне вздыхал и медленно тлел в любовном огне. Это был, разумеется, Айтен-мулла. Нежданная свадьба и отъезд Джумагуль так огорчили его, что мулла загрустил, заметно спал с лица и еще больше ссутулился. Ему нужны были утешения и дружеское участие. Он жаждал услышать добрые, ободряющие слова. И он услышал их, придя утром в юрту Кутымбая.

— Какой же вы после этого мулла! — совсем не деликатно потешался над ним усатый Таджим. — Кто ж поверит после этого в ваше могущество? Приворожили бы ее, околдовали. А не умеете, сказали бы мне — я б ее к вам в постель притащил, как овечку на заклание.

И на самом деле, подумал про себя Кутымбай, где же его могущество и ученость, если простую девчонку не сумел околдовать? Как же приведет он в рай мою душу? Это ведь задача посложней! Нет, прав Таджим, нужно менять муллу...

Будто разгадав течение мыслей Кутымбая, Айтен-мулла поторопился внести ясность в этой сложный вопрос.

— Эх, родные мои, для каждого дела свои средства имеются. Околдовать дело несложное. Но думай о будущем! После колдовства может оказаться безумной. А кому такая нужна? Потому и рассчитывал на вашу помощь.

«А что, не так уж и глуп, — быстро изменил Кутымбай свое мнение о мулле. — И доводы его справедливы. Кому охота иметь сумасшедшую жену? Тут с нормальной никак не сладишь...» — и подтвердил вслух:

— Это точно. Но, слава богу, еще ничего не потеряно.

Айтен-мулла заинтересованно посмотрел на Кутымбая. Луч надежды осветил его тусклые, подслеповатые глаза:

— Как же это, уважаемый Кутымбай, понимать мне ваши слова?

— А так. Теперь вам терять нечего. Когда уж очень захочется, поезжайте за ней, околдуйте и тащите сюда. Окажется сумасшедшей — обратно ее, к мужу. А нормальной — в своем доме оставите... Вот где народ восхитится вашей колдовской силой! Как думаешь, а, Таджим? — и, очень довольный своей выдумкой, Кутымбай громко расхохотался.

После утреннего чаепития они усердно помолились, и мулла ушел. Кутымбай собрался было по каким-то хозяйственным делам, но Таджим, лениво потянувшись, удержал его:

— Что-то затянулось мое пребывание здесь. Если давать ничего не хочешь, скажи прямо. А то, дожидаясь меня, мои джигиты помрут с голоду... или разбегутся по домам.

Это был очень тонкий, щепетильный вопрос, и, прежде чем ответить, Кутымбай надолго задумался, уперев рыжеватую бороду в грудь. Уже который день торчит здесь этот откормленный жеребец — ест, пьет, кейфует в его юрте и, представляется, не прочь отблагодарить хозяина за щедрый прием через его жену. Нет, это, конечно, Кутымбай преувеличивает — он всегда был ревнив и подозрителен. Хотя, если присмотреться... Эх, взял бы он этого воина ислама за шиворот да выбросил на улицу. Но посмотрит на пятизарядную винтовку Таджима, с которой тот не расстается даже во сне, и сразу куда-то пропадают все ревнивые подозрения... Да, не хотелось бы расставаться с двумя коровами — это ж в нынешние времена богатство какое! Но, видно, придется: на, бери и проваливай! Чтоб духу твоего здесь не было! А коровенки упитанные, дойные...

— Ну, так каково же будет твое слово? — не дождавшись ответа, переспросил Таджим.

— У нас и всего-то тридцать голов, как же вы можете две отдавать? — вмешалась в мужской разговор Ханымгуль, до сих пор молча сидевшая на той половине юрты, где сложена посуда. Конечно, у какой же хозяйки не дрогнет сердце при мысли, что нужно расстаться сразу с двумя коровами! Но, может быть, ее пугала мысль о расставании не только с коровами? Ах, непроглядная тьма эти женские души!

Из своего угла Ханымгуль бросила на Таджима выразительный взгляд, в котором совместились мольба и угроза. Но гость устоял и, разгладив пышные усы, произнес слова, не оставившие в душе Ханымгуль никаких надежд:

— О красавица! — торжественно произнес Таджим и про себя подумал, что если бы этой красавице скинуть годков этак тридцать, то, пожалуй, с коровами можно бы еще и повременить. — О прекрасная госпожа! Эти две коровы нужны, чтобы прокормить отощавших в походах воинов аллаха. — И прилипчивая же особа эта байская жена! — Если вы не дадите, другой не даст, отряды наши рассыплются в прах, и тогда вам придется расстаться уже не с двумя коровами, а со всем своим стадом. По степи идет Шайдаков. Кто остановит его, если не мы?!

Как ни жестоки были эти слова для влюбленных ушей Ханымгуль — жестоки по своему внутреннему, скрытому смыслу, — она не могла не восхититься мужеством, храбростью и отвагой Таджима: герой, мой славный батыр! Немой восторг светился в ее глазах, светился настолько ярко, что был замечен не только Таджимом, для которого предназначался, но и Кутымбаем — человеком в данном случае совершенно посторонним. Это свечение решило судьбу скота окончательно. Трудный выбор между двумя коровами и одной женой был сделан. Теперь в голове Кутымбая все сразу стало на свои места: отдать коров и побить жену.

Нелегкая работа мысли выразилась в весьма лаконичной форме:

— Ладно, согласен... А ты иди, иди отсюда! — Последние слова, сказанные резко и грубо, были адресованы жене.

Белый свет померк для Ханымгуль, жизнь потеряла всякий смысл: он уезжает... Сначала этот факт поверг ее в смертельную тоску. Она не находила себе места, и сердце будоражили сладкие воспоминания. Затем тоска сменилась раздражением и лютой злобой. Против Таджима, который с такой легкостью бросает ее, чтобы — она не сомневалась в этом — погрязнуть в разврате. Против бесчувственного своего старого, скучного мужа. Против всех, кто попадался ей на глаза. В таком взвинченном, разъяренном состоянии она и появилась на пороге юрты, где хозяйничала Санем.

Заметно переменилась вдова после отъезда Джумагуль. Одиночество и вечная тревога за дочь — как там сложилась ее семейная жизнь? — отпечатались синими отеками под глазами, скорбными складками легли в углах рта, выбелили на голове новые пряди. Выношенная годами и ставшая оттого потребностью сердца привычка кого-то видеть с собою рядом, постоянно о ком-то заботиться, по-матерински жалеть и опекать, не находя себе применения, еще больше омрачала существование Санем. И хотя она не сознавала, не могла осознать этой внутренней потребности, душа ее сама, естественно и безотчетно, к чему-то тянулась.