— Жених приведет тебя в дом, спросит: а как ты меня встретила? Даже обедом хорошим не угостила. Ну, как ты меня, так и я тебя потчевать буду.

— Он не такой, мама. Он знает, что мы бедные, — не соглашалась Джумагуль.

Но мать продолжала упорствовать:

— Свадьба один раз в жизни бывает.

Так и не пришли к общему согласию, и до сего момента судьба козленка оставалась неясной. Теперь же, когда Санем притащила его к юрте и объявила перед соседями громогласно: «Режьте его, мои родные, в котле он будет выглядеть приятней!» — теперь уже спорить и возражать было поздно — соседи могли обидеться.

Все шло по заведенному обычаю. Перед отъездом из родительского дома, как и положено невесте, Джумагуль пошла прощаться с самыми старыми и почитаемыми людьми аула. Она уже побывала в нескольких юртах и сейчас направлялась к Анар-аналык. Среди бедняков аула эта старуха пользовалась славой мудреца и авторитетом старейшины. К ней приходили за советом и наставлением женщины и мужчины, молодые и старые. Уважение к Анар-аналык было настолько велико, что зачастую ее привлекали даже к решению родовых разногласий.

Говорят, в молодости Анар была предводительницей всех девушек округи. Остроумие и богатая память позволяли ей вступать в открытое состязание с мужчинами-острословами, и зачастую она выходила из этих соревнований победителем. Но все это в прошлом. Сейчас Анар-аналык дряхлая, больная старуха, которая и дня не протянула бы, не присматривай за ней единственный внук. В засушливый, голодный год, названный в народе «ак капшык», что означает «белый мешок», умерли муж, сын и сноха, умерли, оставив ей малолетнего мальчишку. Внук подрос и скоро уже станет джигитом, а Анар готовится к смерти, высматривает ее за каждым солнечным закатом. Но смерть не торопится, все чего-то ждет, примеряется.

В юрте было жарко натоплено. Пламя, достигавшее купола, освещало жилище неровным, трепетным светом. Анар-аналык лежала на кошме, раскинувшись, прикрыв восковые веки. Ее сухие, скрюченные пальцы беспрерывно шевелились, будто перебирали невидимые четки, из беззубого почерневшего рта вырывалось тяжелое, с хрипом и надрывным кашлем неровное дыхание.

Поодаль, сомлев от жары, сидел юноша, густо заросший черными волосами. Концы волос, порыжевшие и скрученные, были опалены. Юноша взглянул на Джумагуль сонливыми, тусклыми глазами и, не выказав к ней никакого интереса, отвернулся — видно, порядком уже опостылели ему все эти почитатели бабушкиной мудрости, искатели советов и наставлений, женихи и невесты, больные и нищие. Облокотившись на решетку, он равнодушно наблюдал, как горели на полу вывалившиеся из очага головешки. Его мало беспокоило, очевидно, и то, что на кошме, на всех предметах в юрте лежал толстый слой золы и пыли.

— Здравствуйте, бабушка, — несмело произнесла Джумагуль. Но Анар-аналык не откликнулась. Девушка собрала с пола и бросила в очаг коптившие головешки, подмела пол, поправила одеяло, которым была укрыта старуха. Потом, так ни словом и не обмолвившись с юношей, наполнила кумган и поставила его на огонь. Больше делать было нечего. Джумагуль присела к очагу, твердо решив дождаться, когда Анар-аналык проснется. Без благословения и напутственного слова старухи она отсюда не уйдет, потому что от этого зависит все ее будущее — счастливое или безрадостное, светлое или черное.

Ждать ей пришлось недолго. Схватившись за грудь, Анар-аналык попросила слабым, надтреснутым голосом:

— Пить... Теплой...

Девушка смешала кипяток из кумгана с холодной водой из горлянки и, поддерживая одной рукой трясущуюся голову старухи, другой поднесла кисайку к ее тонким, сухим губам. Сделав несколько глотков, Анар-аналык сказала, не открывая глаз:

— Спасибо, дорогая. Кто ты? Как тебя зовут?

— Джумагуль.

— Ты скажи понятнее. Джумагуль у нас в каждом доме. Нурлыбай! — позвала Анар своего внука. — Может, ты мне скажешь, кто эта девушка?

— Дочь вдовы.

Джумагуль не обиделась: она уже привыкла к тому, что мать ее называют в ауле не по имени, а просто — вдова. Но Анар, по-видимому, решила сгладить оплошность внука:

— Невежа! Разве можно так при дочери?! — и обернулась к девушке. — Ты дочь Санем?

— Да.

— Вообще-то, милая, в чужих местах нужно назвать имя отца, — наставительно произнесла старуха. — Говорить имя матери в таких случаях — большой позор. Но, наверное, ты права: называть имя твоего отца — еще больший позор... Ну, ладно, чего ты пришла? Рассказывай.

Джумагуль молчала — присутствие юноши смущало ее. Анар-аналык, вероятно, почувствовала это, потому что, откашлявитись, приказала:

— Нурлыбай! Выйди на улицу.

Когда юноша вышел, Анар повторила свой вопрос, и Джумагуль, протянув старушке маленький красный узелок, сказала неуверенно:

— Нате, бабушка, — чай... А я сегодня уйду, наверное, в дом мужа.

— Пусть бог даст тебе счастья, дочка! Чтоб ты была на новом месте как масло аппетитное! Как камень тяжелый!.. Да, о чем это я?.. — Старуха облизала губы, наморщила и без того сморщенный лоб. — Я, говорю, тоже когда-то девушкой была. Давно. Давно, дорогая. И времена тогда были, скажу я тебе, тяжелые, смутные. Пришло в наши степи ханское войско, сеет смерть, жжет и грабит. Нету больше земли каракалпакской — есть владения хана хивинского! Нету больше народа вольного — есть рабы хана хивинского! Нету больше... ничего больше нету, девочка моя! — Отдавшись воспоминаниям, оживилась, будто помолодела Анар-аналык. — А где же вы, смелые джигиты, батыры с львиным сердцем? И поднялся тогда Ерназар Алакоз, храбрейший из храбрых, мудрейший из мудрых, и сказал старейшинам наших родов: каждый палец — ничто, какая в нем сила, в пальце? А сожмите все вместе в кулак — гору сокрушить можно!.. И пошли за славным Алакозом каракалпаки из ближних и дальних аулов, из всех родов, простой народ пошел освобождать родную землю! Увидал тогда хан, какая есть сила в каракалпакском народе! — Анар-аналык смолкла, уронив голову на грудь, а когда продолжала свой рассказ, голос ее снова был уже глухим и бесстрастным. — Только недолго торжествовал народ. Коварные баи, не поделив между собой богатства и власти, схватили Ерназара и выдали его хивинскому хану... Помню, однажды — зимой это было, в метель — стою я у колодца и вижу: два ханских палача гонят Алакоза. А он босой, по снегу. Сняла я тогда свои сапоги и говорю: на, обуйся! Он надел их, отвернул голенища и как глянет на меня! «Не знал я, — говорит, — что есть у нас такие храбрые девушки...» — Теперь уже Анар-аналык замолчала надолго. У Джумагуль даже явилось сомнение: а не пора ли идти? Но в тот момент, когда она поднялась, старуха зашевелилась опять. — Говорят, новое время пришло: царя с трона сбросили. Теперь совсем другая жизнь пойдет. Только вы уж справляйтесь без меня. — Глаза у Анар помутнели, читавшаяся в них только что ясная мысль куда-то ушла, растворилась. — Так ты зачем же ко мне пришла?

— Я замуж выхожу, бабушка Анар, — несмело напомнила девушка.

— А, да-да, вспомнила... Думаю, чего это я тебе про Алакоза рассказываю? А вот для чего, дочка. Чтоб ты храброй была. И честной. И чтоб в трудный час не только о себе думала... Хотя женщина всегда остается женщиной... Не противоречь мужу. Помни слова святой Бийбипатпы и выполняй ее заветы... Пресвятая матушка наша Бийбипатпа никогда не перечила мужу.

Анар-аналык устала, и с каждой минутой речь ее становилась все более сбивчивой и путаной. Она повторяла по нескольку раз одно и то же, теряла нить рассказа, перескакивала с одного на другое. Джумагуль всеми силами старалась разобраться в этом хаосе слов, воспоминаний, наставлений, уловить нечто самое важное, самое необходимое для будущей семейной жизни. Сделать это было непросто.

Вот уже несколько минут мысль старухи билась вокруг имени Бийбипатпы — прародительницы рода человеческого, мусульманской Евы:

— Пресвятая матушка Бийбипатпа — ты запомни это, запомни! — она, когда ожидала мужа... он в поле работал... Бийбипатпа клала рядом с собой несколько прутьев... Да будет вечная память ей, она делала это для того, чтобы, понимаешь, если захочет он ее побить... чтоб не тратил сил на поиски прутьев. Вот какой должна быть жена!