По аулу носился студеный, неистовый ветер, приходилось закрывать от него лицо ладонями или отворачиваться.

Обычно, как только небо очищалось от пасмури, на солнцепек выходили старухи и, блаженно щурясь, принимались за вязанье. Но нынче на аульных улицах было безлюдно, и даже ребятишки прятались по дворам, затевая там свои нехитрые игры и возясь на снегу.

О тех, кто уехал в Шурахан, не было пока ни слуха ни духа; Жиемурат еще не вернулся из района.

Пользуясь отсутствием активистов, развеселая компания во главе с Жалменом и Серкебаем шаталась из дома в дом, налегая на куриную шурпу и более крепкую влагу, шумя и развлекаясь — кто во что горазд.

Шел день за днем, а гулянке не было видно конца. Жизнь в ауле словно остановилась: никто пальцем о палец не ударял, чтобы послужить обществу, — все прислуживали своим ненасытным утробам.

Айхан по-прежнему не находила себе места от тревожных, колючих раздумий. Она пыталась примирить непримиримое: искала такой выход, когда сумела бы и не повредить отцу, и выполнить свой долг перед комсомолом.

Однако стоило ей заикнуться отцу о своих сомнениях, как тот строго обрывал ее:

— Проронишь где хоть слово обо мне — считай, ты мне не дочь!

И уходил на очередную пирушку.

С матерью говорить было вообще бесполезно: она во всем беспрекословно поддерживала мужа.

Айхан чувствовала себя чужой в родном доме. Бывали минуты, когда она, стиснув зубы, твердо решала про себя: как только приедет Жиемурат, открыться ему во всем, попросить помощи и совета. Но тут же представляла себе, чем все это может кончиться для отца, и острая боль и жалость пронзали ей сердце.

Как-то к ней заглянула Бибихан. Подруги давно не виделись, но Айхан встретила гостью сдержанно. А та сразу затараторила:

— Ой, подружка, как я соскучилась-то по тебе! Да и посоветоваться надо. Тут такое делается, одной-то и не разобраться! Уж давай держаться друг за дружку. Так слушай, подружка. Когда Давлетбай уезжал в Шурахан, так он мне так сказал: мол, если хочешь долг комсомольский выполнить и мне помочь, то слушай в оба уха — кто что будет говорить насчет колхоза, это очень-очень важно. Ну, я и приглядываюсь, и прислушиваюсь. Так вот, нынче Жалмен, твой отец и их дружки собрались в доме Турганбека-ага. А как разошлись, так я туда шмыг! Начала хозяев расспрашивать, зачем, мол, они собирались да о чем речи вели. Сам Турганбек-ага ничего мне не сказал. А жена его поведала, что Жалмен читал им газету. И будто в газете написано: дескать, такой-то колхоз пришлось распустить, а из такого-то все крестьяне сбежали, ну, и дальше все в том же духе. Ай, подружка, разве у нас в газетах пишут такое? Выходит, все-то он навыдумывал, читал то, чего и не было. Что же теперь делать-то? Я ведь не имею права ничего скрывать — ни от комсомола, ни от моего Давлетбая. Он мне говорил, да и ты говорила, помнишь, когда вернулась из города? Мол, тот, кто настраивает крестьян против колхозов, — наш классовый враг! Значит, Жалмен — враг? Да, а мой отец-то тогда, на собрании, про твоего отца сущую правду сказал! Ох, голова разламывается... Коли эти люди враги, так надо в ГПУ заявить, верно? Что ты посоветуешь, подружка?

Голос у Бибихан чуть дрожал и звучал так искренне и взволнованно, что Айхан передалось ее беспокойство. Она близко к сердцу приняла слова подруги, но не знала, что ей ответить. Некоторое время они сидели молча, думая каждая о своем.

Потом Айхан тяжело вздохнула и как-то нерешительно, будто ей с трудом давалось каждое слово, спросила, что говорил у Турганбека ее отец.

— Да я не знаю. Он-то, вроде, молчал.

Айхан почувствовала некоторое облегчение, хотя ответ подруги и не снял с ее души тяжкий груз сомнений. Снова вздохнув, она воскликнула:

— Ох, Бибихан, не тому меня в городе учили!

— Как не тому? Да ты что? — удивилась Бибихан. — Мама мне тобой все уши прожужжала: какая, мол, Айхан стала умная да ученая. Да и я к тебе за советом прибежала, потому что ты у нас умница-разумница!

Айхан горько улыбнулась:

— Нашла с кем советоваться! Я сама-то во всем запуталась...

Она посмотрела подруге в глаза, раздумчиво сказала:

— Видишь ли, Бибихан. На курсах нас учили многим нужным вещам: арифметике, учету там всякому. Много мы трудных задачек перерешали. Но вот не учили нас решать задачи, которые ставит перед нами сама жизнь. А они куда как сложны, тут мало — сложить да вычесть. Вот ты говоришь: мой отец агитировал твоего против колхоза. И в подозрительных сборищах участвует. — У Айхан напряглись брови, как от невыносимой боли. — Как же мне-то тут быть, а?

Бибихан притихла, с сочувствием глядя на подругу.

Айхан слабо махнула рукой:

— А, ладно. Вечно же так не может продолжаться, придется ведь что-то предпринимать! Поговорю еще раз с отцом... А там будет видно. Я потом сама к тебе приду, расскажу, что решила...

* * *

С нетерпением поджидала Айхан возвращения Серкебая.

Он пришел домой за полночь, хмурый, усталый.

— Отец! — с упреком сказала Айхан. — И что это вы заладили с утра до вечера пропадать на тоях? Хоть бы были поводы.

Серкебай грозно прищурился:

— Учить меня вздумала? Попомни: не тебе, женщине, вмешиваться в мои дела! Я не мальчишка, чтобы отчитываться перед кем бы то ни было!

Он с таким презрением подчеркнул слово «женщина», что на глазах у Айхан выступили слезы:

— Я бы не говорила так, если бы не любила вас, отец! Я боюсь за вас... Боюсь, как бы вы не накликали беду на свою голову! Ох, зря вы поддакиваете Жалмену, верите елейным речам суфи! Не доведет это вас до добра!

— Вон как?!

— Они темные люди! И я бы вывела их на чистую воду, если бы была уверена, что они не потянут за собой вас, отец.

— Да как ты смеешь так о них говорить! Что ты про них знаешь?

— Комсомол научил отличать друга от врага. И я не хочу, отец, не хочу, чтобы вы попали в тюрьму! Не позорьте себя, не позорьте нас!..

— Ого! Ты меня предостерегаешь? Лезешь в мудрецы и провидцы. А ты помнишь поговорку: как бы женщина ни старалась, ей не заработать и на один обед?! Женщина — женщиной всегда и останется!

— Но ведь я ваша дочь! Я для вас даже на смерть готова пойти! Вспомните, когда вы просили у бога ребенка — вы ведь хотели, чтобы он стал вам опорой на старости лет. Отец! Вы смело можете на меня опереться. Да, я хочу остеречь вас от беды и опасности. Я молю вас: пока не поздно, сверните с тропы, ведущей к пропасти! Не забывайте, в какое время мы живем. Не примете его — оно вас отринет! Вы тоже вспомните поговорку: когда верблюд дряхлеет, он вынужден следовать за верблюжонком. И пускай я женщина — не постыдитесь внять моим советам, они порождены не женской слабостью, нет, а силой моей дочерней любви!

Все резче обозначались морщины на лбу Серкебая, все жестче сдвигались брови.

Слова дочери звучали так умоляюще и так убежденно, что нельзя было от них отмахнуться. Да, он, конечно, здорово промахнулся, разрешив Айхан уехать в город учиться. Но надо отдать ей справедливость — она набралась там премудрости и сейчас права в своих опасениях!.. И ведь она вправду тревожится за его судьбу. Недаром, видно, молвится, что умное дитя не выбросит голову своего отца на улицу...

Серкебаю захотелось успокоить дочь, он примирительно сказал:

— Ладно, доченька. Обещаю быть осторожней. Пусть мой рот наполнится песком, если я где-нибудь пророню хоть одно рискованное словечко!

— Этого мало, отец! Вы не просто должны уйти от них... Вы знаете, о ком я говорю. Вы должны быть с нами! Ваш боле приехал к нам, чтобы организовать колхоз. Так помогите ему. Агитируйте людей не против, а за колхозы. Уж самое меньшее, вас послушаются хоть два земляка — и то хорошо! Но сперва — вступите в колхоз сами.

Разговор отца и дочери прервало появление Жиемурата.

Серкебай, метнув на Айхан быстрый, предупреждающий взгляд, откашлялся и сказал: